Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Американцы и британцы могли гарантировать Франции защиту от возрождения военной угрозы со стороны Германии; а американская политика могла обещать экономическое восстановление Германии. Но ничто из этого не решило давнюю проблему Франции: как обеспечить французам особый доступ к немецким материалам и ресурсам. Если этой цели не удалось достичь силой или путем аннексии, нужно было найти альтернативное средство. Решение, возникшее у французов в течение последующих месяцев, заключалось в «европеизации» немецкой проблемы. Как выразился все тот же Бидо в январе 1948 года: «Не только в экономической плоскости, но и в политической надо… предложить в качестве цели союзникам и самим немцам интеграцию Германии в Европу… это… единственное средство дать жизнь и стабильность политически децентрализованной, но экономически процветающей Германии».

Короче говоря, если вы не смогли уничтожить Германию, то присоедините ее к европейской системе, где она не может причинить вреда в военном отношении, но принесет много пользы в экономическом плане. Если эта идея не пришла в голову французским лидерам до 1948 года, то не из-за нехватки воображения, а потому, что она явно воспринималась как pisaller, «запасной вариант». «Европейское» решение германской проблемы могло быть принято только после того, как через три года французские лидеры все же вынуждены были отказаться от по-настоящему «французского» решения. Фактически, за эти три года Франции предстояло смириться с внезапной отменой трехсотлетней истории. В таких обстоятельствах это было немалым достижением.

Положение Советского Союза в 1945 году было прямо противоположным положению Франции. После двух десятилетий фактического отстранения от европейских дел Россия вновь вышла из тени. Стойкость советского населения, успехи Красной армии и, надо сказать, способность нацистов обращать даже самые закоренелые антисоветские народы против себя принесли Сталину авторитет и влияние – в правительствах и на улицах.

Эта вновь обретенная привлекательность большевизма основывалась на соблазне силы. СССР действительно был очень силен. Несмотря на огромные потери за первые полгода немецкого вторжения, когда Красная армия потеряла четыре миллиона человек, восемь тысяч самолетов и 17 000 танков, советские войска восстановились до такой степени, что в 1945 году представляли собой самую большую военную силу, которую когда-либо видела Европа. Только в Венгрии и Румынии они сохраняли до 1946 года военное присутствие примерно в 1 600 000 человек. Сталин прямо или косвенно (как в случае с Югославией) контролировал огромную часть Восточной и Центральной Европы. Красная армия лишь по случайности не продвинулась через север Германии до датской границы – ее опередили англичане под командованием Монтгомери.

Как хорошо знали западные генералы, если бы Сталин приказал Советской армии идти к Атлантике, остановить ее было бы невозможно. Безусловно, американцы и англичане имели явное преимущество в стратегических бомбардировщиках, а у Америки была атомная бомба. Сталин знал об этом еще до того, как Трумэн сказал ему в Потсдаме в июле 1945 года. Нет сомнения, что Сталин хотел свою атомную бомбу – это одна из причин, почему он настаивал на советском контроле над частями Восточной Германии и особенно Чехословакией, где находились месторождения урана. Через несколько лет 200 000 жителей Восточной Европы будут работать в этих шахтах в рамках советской атомной программы[148].

Но атомная бомба, хоть и обеспокоила советских руководителей и заставила Сталина еще более подозрительно относиться к американским мотивам и планам, не сильно изменила советские военные расчеты. Они вытекали непосредственно из политических целей Сталина, которые, в свою очередь, основывались на давних советских и российских целях. Первая из них была территориальной: Сталин хотел вернуть земли, утраченные большевиками по Брест-Литовскому договору в 1918 году и в ходе войны с Польшей два года спустя. Эта цель была частично достигнута в секретных пунктах договоров с Гитлером 1939 и 1940 годов. Остальное неосознанно сделал Гитлер, напав на Советский Союз в июне 1941 года и тем самым позволив Красной армии вновь занять спорные территории при наступлении на Берлин. Таким образом, советская оккупация и аннексия Бессарабии (у Румынии), Буковины (у Румынии), Подкарпатской Руси (у Чехословакии), Западной ******* *********** ********* ********** **** *********** ************* ********* ************************** *********** ******* ***** *********** *** ****** ******* ******** ********* ************ ****** ************ ******[149].

Для Советского Союза смысл этого территориального расширения был двояким. Он отменял для страны статус изгоя. Это имело большое значение для Сталина, который теперь стал лидером огромного евразийского блока в международных отношениях, его вновь обретенная сила проявлялась в настойчивом требовании Советского Союза ввести систему вето в новом Совете безопасности ООН. Однако территории давали не только престиж, но прежде всего безопасность. С советской точки зрения, если немцы захотят вновь напасть на Россию, им придется сначала преодолеть гласис[150] к западу от нее – широкий участок земли, представляющий собой жизненно важное пространство безопасности. В Ялте, а потом повторно в Потсдаме Сталин ясно продемонстрировал настойчивое желание, чтобы эти территории между Россией и Германией, если они не будут полностью поглощены СССР, управлялись дружественными режимами, «свободными от фашистских и реакционных элементов».

Интерпретация этой последней фразы оказалась, мягко говоря, спорной. Но в 1945 году американцы и англичане не были расположены спорить со Сталиным. Считалось, что Советы заслужили привилегию определять свою безопасность по своему усмотрению. Также первоначально согласовали, что Москва имеет право на получение репараций, трофеев, рабочей силы и техники из бывших стран «оси» (Германия, Австрия, Венгрия, Румыния, Болгария и Финляндия). Оглядываясь назад, мы можем испытать искушение увидеть в этих территориальных приобретениях и экономическом трансфере первые этапы большевизации восточной половины Европы, как в итоге и оказалось. Но в то время это было очевидно далеко не всем – западным наблюдателям в ранней послевоенной позиции Москвы виделось даже что-то знакомое и обнадеживающе традиционное[151]. В этом заключался прецедент.

В целом невозможно понять коммунистический режим в России, если мы не отнесемся серьезно к его идеологическим притязаниям и амбициям. Но были моменты, и 1945–1947 годы – один из них, когда, даже мало зная большевистскую доктрину, можно было достаточно хорошо понять советскую внешнюю политику, просто глядя на политику царей. В конце концов, именно Петр Великий начал стратегию, согласно которой Россия будет доминировать посредством «защиты» своих соседей. Именно Екатерина Великая направила империю на юг и юго-запад. И, прежде всего, именно царь Александр I создал схему российского имперского присутствия в Европе.

На Венском конгрессе 1815 года, где, как и в 1945 году, победившие и взаимно подозрительные союзные державы встретились, чтобы восстановить территориальное равновесие после поражения тирана, цели Александра были вполне ясными. Стремления малых стран должны подчиниться целям великих держав. Поскольку интересы Британии касались заокеанских земель, а ни одна другая европейская держава не могла соперничать с Россией, царь должен был выступать арбитром послевоенного континентального устройства. Местные протесты рассматривались как угроза этому устройству в целом и подавлялись с соответствующей энергией. Безопасность России определялась