Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Еще одним элементом политики США в начальный послевоенный период были новые международные институты, которые американцы помогли создать и чей успех они искренне хотели увидеть. Из них, очевидно, наиболее известна Организация Объединенных Наций, Устав которой был ратифицирован 24 октября 1945 года и чья Генеральная Ассамблея впервые собралась в январе 1946 года. Но еще были финансово-экономические агентства и соглашения, связанные с Бреттон-Вудсом[134], которые, возможно, имели большее значение для политиков того времени.

Именно экономический кризис межвоенных лет казался американцам первоисточником европейского (и мирового) кризиса. Пока валюты не конвертировались и страны не могли получить взаимную выгоду от увеличения торговли, ничто не могло предотвратить возвращение к дурным временам сентября 1931 года, когда развалилась существовавшая после Первой мировой войны денежная система[135]. Во главе с Мейнардом Кейнсом – движущей силой Бреттон-Вудской конференции в июле 1944 года в Нью-Хэмпшире – экономисты и государственные деятели искали альтернативу международной финансовой системе довоенных дней: нечто менее жесткое и дефляционное, чем «золотой стандарт», но более надежное и взаимоподдерживающее, чем валютный режим с плавающим курсом. Кейнс утверждал, что каким бы ни был этот новый режим, ему потребуется инструмент вроде международного банка, функционирующего в стиле национального центрального банка, чтобы управлять новым режимом: поддерживать фиксированный обменный курс, в то же время поощряя и облегчая операции с иностранной валютой.

Это, по сути, было то, о чем договорились в Бреттон-Вудсе. Был создан Международный валютный фонд (с деньгами США) «для облегчения расширения и сбалансированного роста международной торговли» (Статья I). Первоначальный Исполнительный совет, созданный по образцу Совета Безопасности ООН, включал представителей США, Великобритании, Франции, Китая и СССР. Было предложено создать Международную торговую организацию, которая окончательно оформилась в 1947 году в рамках Генерального соглашения по тарифам и торговле (позже Всемирная торговая организация). Ее члены согласились на тарифные и другие уступки для контрагентов, а также разработали кодексы торговой практики и процедуры разрешения конфликтов и споров. Все это само по себе было в значительной степени разрывом с предыдущим «меркантилистским» подходом к торговле и со временем предполагало начало новой эры открытой коммерции.

В Бреттон-Вудских целях и институтах, которые также включали новый «Всемирный банк», была заложена неслыханная степень внешнего вмешательства в национальные практики. Более того, валюты должны были стать конвертируемыми на основе их отношения к доллару США, что стало необходимым условием для устойчивой и предсказуемой международной торговли. На практике это оказалось проблематичным: и Великобритания, и Франция сопротивлялись конвертируемости, Британия из-за защищенной «стерлинговой зоны»[136] и слабости послевоенной экономики, французы из-за многолетней одержимости «сильным франком» и желания сохранить несколько обменных курсов для различных отраслей и продуктов, «неокольбертистского»[137] наследия ушедшей эпохи. На достижение полной конвертируемости ушло более десяти лет, и, наконец, франк и фунт присоединились к Бреттон-Вудской системе в 1958 и 1959 годах соответственно (за ними последовали немецкая марка, в мае 1959 года, и итальянская лира, в январе 1960 года).

Таким образом, послевоенная Бреттон-Вудская система возникла не сразу. Участники Бреттон-Вудской конференции ожидали всеобщей международной конвертируемости к концу 1940-х годов, но их расчеты не учитывали политические и экономические последствия наступления холодной войны (или даже «плана Маршалла»). Иными словами, высокие идеалы тех, кто разрабатывал планы и институты лучшей международной системы, предполагали стабильную эру международного сотрудничества, от которой выиграют все. Советский Союз изначально был существенной частью финансовой системы, предложенной в Бреттон-Вудсе, – он должен был стать третьим по величине вкладчиком в Международный валютный фонд. Возможно, наивно для американцев (и некоторых британцев) было вообразить, что эти предложения будут приемлемы для советских или даже французских политиков. Во всяком случае, они обошли это препятствие очень просто: строили планы без консультаций с русскими, французами или еще кем-либо.

Тем не менее они искренне ожидали, что понимание взаимной выгоды, полученной от роста международной торговли и финансовой стабильности, в конечном итоге окажется сильнее национальных традиций и политического недоверия. Поэтому, когда Советский Союз резко объявил в начале 1946 года, что не будет присоединяться к Бреттон-Вудским институтам, министерство финансов Соединенных Штатов искренне растерялось. Именно для того, чтобы объяснить мотивы действий Сталина, Джордж Кеннан прислал из Москвы в ночь на 22 февраля 1946 года знаменитую «Длинную телеграмму» – первый значительный шаг в признании Америкой грядущей конфронтации.

Такая постановка вопроса приводит к тому, что творцы внешней политики США, за исключением Кеннана, изображаются в высшей степени наивными. Такими, пожалуй, они и были – не только те, кто, как сенаторы Эстес Кефовер или Уолтер Липпман, просто отказывались верить тому, что им говорили о советских действиях в Восточной Европе и других местах. По крайней мере, до середины 1946 года многие руководители США говорили и действовали так, будто они неподдельно верили в продолжение партнерства военного времени со Сталиным. Даже Лукрециу Пэтрэшкану, высокопоставленная фигура в румынском коммунистическом руководстве (позже стал жертвой показательного процесса в своей стране), был вынужден сказать во время переговоров по Парижскому мирному договору летом 1946 года: «Американцы – сумасшедшие. Они дают русским даже больше, чем [те] просят и ожидают»[138].

Но американская политика не была так уж невинна. США в 1945 году и позже всерьез рассчитывали вырваться из Европы как можно скорее и по понятным причинам стремились создать работающую систему, которая не требовала бы американского присутствия или контроля. Этот аспект американского послевоенного мышления сегодня плохо помнят или понимают, но в то время он был главным в американской стратегии: как объяснил Рузвельт в Ялте, США рассчитывали оставаться в оккупированной Германии (а значит, и в Европе) не более двух лет.

На Трумэна оказывалось сильное давление, чтобы он выполнил это обязательство. Резкое прекращение ленд-лиза было частью общего ограничения экономических и военных обязательств перед Европой. Американский оборонный бюджет сократили на пять шестых между 1945 и 1947 годами. В конце войны в Европе у США было 97 боеспособных дивизий сухопутных войск; к середине 1947 года насчитывалось всего двенадцать, большинство из них не были полностью укомплектованы и занимались административными задачами. Остальные вернулись домой и были демобилизованы. Это оправдало ожидания американских избирателей, лишь 7 % из которых в октябре 1945 года ставили внешние проблемы выше внутренних; но это внушало страх европейским союзникам Америки, которые всерьез опасались повторения межвоенного изоляционизма. Они ошиблись лишь наполовину; как британцы знали, в случае советского вторжения в Западную Европу после 1945 года американская стратегия заключалась в немедленном отступлении на периферийные базы в Великобритании, Испании и на Ближнем Востоке.

Но даже сокращая свои военные обязательства перед Европой, американские дипломаты быстро учились на своих ошибках. Тот же самый госсекретарь Бирнс, который поначалу верил соглашениям военного времени и советской доброй воле, 6 сентября 1946 года выступил с речью в Штутгарте, в которой