Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Поэтому изначальная позиция Франции по германской проблеме была ясной и вытекала из уроков 1918–1924 годов. Некоторым сторонним наблюдателям она казалась попыткой переиграть сценарий после Первой мировой, только на этот раз с чужой армией. Французские политики стремились к полному разоружению и экономическому уничтожению Германии. Они хотели запретить военное и связанное с ним производство, получить репарации (включая обязательную трудовую повинность во Франции для немецких рабочих), изъять и вывезти сельскохозяйственные продукты, древесину, уголь и станки, отделить горнодобывающие районы в Руре, Сааре и части Рейнской области от Германии, их ресурсы и продукцию забрать для Франции.

Такой план, если бы он исполнился, несомненно, разрушил бы Германию на много лет вперед. Это и была его частично признанная цель (и одновременно популярная политическая программа во Франции). Но этот замысел также был призван передать огромные первичные ресурсы Германии на собственное восстановление Франции – план Монне предполагал, в частности, поставки немецкого угля, без которых французская сталелитейная промышленность оказывалась беспомощной. Даже в 1938 году Франция была крупнейшим в мире импортером угля, покупая за границей около 40 % необходимого ей угля и кокса. К 1944 году внутренняя добыча угля во Франции упала более чем вдвое по сравнению с 1938 годом. Страна еще больше зависела от иностранного угля. Но даже в 1946 году, когда отечественная добыча угля восстановилась до уровня 1938 года, импорт угля во Францию – 10 миллионов тонн – все еще был отчаянно мал. Без немецкого угля и кокса послевоенное восстановление Франции оказалось бы невозможным.

Однако французские расчеты имели недостатки. Во-первых, они столкнулись с теми же возражениями, которые Кейнс выдвигал против французской политики четверть века назад. Не было смысла уничтожать немецкие ресурсы, если они критично важны для собственного восстановления Франции; и не было возможности обязать немцев работать на Францию, в то время как дома у них низкий уровень жизни без надежды на улучшение. Риск спровоцировать националистическую реакцию в Германии против послевоенного иностранного гнета казался как минимум таким же большим в 1940-х годах, как и двадцать лет назад.

Но самым серьезным возражением против французских планов относительно послевоенной Германии стало то, что они игнорировали интересы и планы западных союзников Франции: неосмотрительная оплошность в то время, когда страна полностью зависела от них не только в смысле безопасности, но и в плане самого существования. По второстепенным вопросам – таким как таможенный и валютный союз с Сааром, которого французы добились в 1947 году, – западные союзники могли удовлетворить требования Франции. Но в решении ключевого вопроса о будущем Германии у Парижа не было рычагов, и он не мог заставить «англо-американцев» выполнять его желания.

Отношения Франции с Советским Союзом были немного другими. Франция и Россия последние полвека то заключали союзы, то выходили из них, и Россия по-прежнему занимала особое место в сердце французов: опросы общественного мнения в послевоенной Франции последовательно выявляли значительный запас симпатий к Советскому Союзу[145]. Французские дипломаты после поражения Германии могли надеяться, что естественное совпадение интересов – общий страх перед Германией и подозрительность к «англо-американцам» – может привести к постоянной советской поддержке французских дипломатических целей. Подобно Черчиллю, де Голль думал и говорил об СССР как о «России» и рассуждал великими историческими аналогиями. На пути в Москву в декабре 1944 года, чтобы заключить довольно бессмысленный франко-российский договор против любого возобновления германской агрессии, французский лидер сказал своему окружению, что имеет дело со Сталиным как Франциск I с Сулейманом Великолепным четыре века назад[146]: с той разницей, «что во Франции в XVI веке не было мусульманской партии».

Однако Сталин не разделял французских иллюзий. Он не был заинтересован в том, чтобы служить противовесом, помогающим французам компенсировать внешнеполитическую массу Лондона и Вашингтона, хотя окончательно это стало ясно французам только в апреле 1947 года на московской встрече министров иностранных дел союзников, когда Молотов отказался поддержать предложения Жоржа Бидо об отдельной Рейнской области и иностранном контроле над Рурским промышленным поясом. Тем не менее французы продолжали изобретать альтернативные способы формирования утопической независимой политики. Имели место неудачные переговоры с Чехословакией и Польшей, направленные на обеспечение угля и рынков для французской стали и сельскохозяйственной продукции. Французское военное министерство могло еще в 1947 году – конфиденциально – предложить занять позицию международного нейтралитета, заключив превентивные союзы с США и СССР и действуя против того из них, кто напал бы на нее.

Но в 1947 году Франция, наконец, отказалась от этих фантазий и согласилась с мнением западных партнеров по трем причинам. Во-первых, французские стратегии в отношении Германии потерпели неудачу: не случилось никакой ликвидации Германии и репараций. Франция находилась не в том положении, чтобы навязывать Германии собственное решение, и никому больше не было нужно то, что она предлагала. Вторая причина отказа Франции от первоначальных замыслов заключалась в отчаянном экономическом положении середины 1947 года: как и вся остальная Европа, Франция (как мы видели) срочно нуждалась не только в американской помощи, но и в восстановлении Германии. Первое косвенно, но однозначно зависело от согласия Франции относительно стратегии по второму пункту.

Третье и решающее: французские политики и французское национальное настроение окончательно изменились во второй половине 1947 года. Советский отказ от помощи Маршалла и появление Коминформа (о нем будет в следующей главе) превратили могущественную Коммунистическую партию Франции из неудобного партнера по коалиции в правительстве в безудержного критика всей французской политики внутри страны и за рубежом. Это привело к тому, что на протяжении второй половины 1947 года и большей части 1948 года многим казалось, что Франция движется к гражданской войне. В то же время в Париже ощущалось что-то вроде военной паники, сочетающей постоянные опасения по поводу германского реваншизма и новые разговоры о надвигающемся советском вторжении.

В этих обстоятельствах и после отпора Молотова французы неохотно обратились к Западу. На вопрос госсекретаря США Джорджа Маршалла в апреле 1947 года, может ли Америка «положиться на Францию», министр иностранных дел Бидо ответил «да» – со временем и если Франция сможет избежать гражданской войны. Маршалл, по понятным причинам, был не слишком впечатлен, как и одиннадцать месяцев спустя, когда он сказал, что Бидо «испытывает мандраж». Маршалл считал озабоченность Франции немецкой угрозой «устаревшей и далекой от реальности»[147].

То, что Маршалл сказал об опасениях Франции по поводу Германии, несомненно, было правдой, но в его словах отсутствовало сочувствие к недавнему прошлому французов. Таким образом, существенным шагом стало одобрение французским парламентом англо-американских планов в отношении Западной Германии в 1948 году, хотя голосование и завершилось с относительно равным числом голосов: 297 против 289. У французов не осталось выбора, и они это знали. Если они хотели восстановить экономику и получить какой-то объем американских и британских гарантий безопасности против возрождения Германии или советской экспансии, то им приходилось соглашаться – особенно теперь, когда Франция была втянута в