Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

стремился заверить немецкую аудиторию: «Пока в Германии будут нужны оккупационные силы, армия Соединенных Штатов будет частью этих оккупационных сил». Эту речь вряд ли можно назвать явной приверженностью европейской обороне, но, возможно, вызванная июньским письмом Трумэна («Я устал нянчиться с русскими»), она отражала растущее разочарование США в связи с проблемами сотрудничества с Советским Союзом.

В успокоении нуждались не только немцы – особенно британцев беспокоило очевидное желание американцев избежать европейского бремени. В Вашингтоне не все любили Британию. В речи 12 апреля 1946 года вице-президент Генри Уоллес напомнил аудитории, что «за исключением общего языка и общей литературной традиции, у нас с империалистической Англией не больше общего, чем с коммунистической Россией». Уоллес, конечно, был хорошо известен «мягкостью» к коммунизму, но его недовольство вовлеченностью Америки в дела Великобритании и Европы разделяли многие политики. Когда Уинстон Черчилль произнес знаменитую речь о железном занавесе в Фултоне (штат Миссури) в марте 1946 года, газета The Wall Street Journal язвительно заметила: «Реакция страны на речь Черчилля в Фултоне является убедительным доказательством того, что США не хотят союза или чего-либо подобного ни с какой нацией».

Черчилль не был бы удивлен позицией ни Уоллеса, ни редактора The Wall Street Journal. Уже в 1943 году он понял в полной мере желание Рузвельта увидеть демонтаж Британской империи – были времена, когда Рузвельт, казалось, был озабочен сокращением послевоенной Великобритании не меньше, чем сдерживанием Советского Союза. Если можно говорить о последовательной стратегии США, охватывающей 1944–1947 годы, она заключалась в следующем: достичь соглашения со Сталиным по континентальной Европе; заставить Великобританию отказаться от заморской империи и принять открытую торговлю и конвертируемость фунта стерлингов; уйти из Европы как можно быстрее. Из этого списка была достигнута только вторая цель – третья пала жертвой невыполнимости первой.

Британская точка зрения была совершенно иной. Подкомитет кабинета министров в 1944 году перечислил четыре области первостепенной важности, которые следует учитывать при работе с Советским Союзом: 1) ближневосточная нефть; 2) Средиземноморский бассейн; 3) «жизненно важные морские коммуникации»; 4) поддержание и защита британской промышленной мощи. Следует отметить, что ни один пункт не касался непосредственно Европы, за исключением второго, который объясняет взаимодействие Великобритании с Грецией. Не упоминалась и Восточная Европа. Если британские лидеры проявляли осторожность в отношениях со Сталиным, то не из-за беспокойства по поводу его планов в Центральной Европе, а скорее в ожидании будущих советских действий в Центральной Азии и на Ближнем Востоке.

Это имело смысл в свете сохраняющихся приоритетов Великобритании – в Восточной Азии, Индии, Африке и Карибском бассейне. Но те самые имперские иллюзии (как некоторые их называли, и не только в Вашингтоне) сделали британских стратегов гораздо большими реалистами по сравнению с американскими союзниками в отношении Европы. В Лондоне считали, что война велась, чтобы победить Германию, и если ценой за это было создание советской империи в Восточной Европе, то так тому и быть. Британцы продолжали рассматривать европейские дела с точки зрения баланса сил: по словам сэра Уильяма Стрэнга из министерства иностранных дел, «лучше, чтобы Россия доминировала в Восточной Европе, чем Германия в Западной Европе».

Стрэнг писал об этом в 1943 году. К 1945 году, когда размах советского влияния стал очевидным, британские лидеры оказались менее оптимистичны, чем их американские коллеги. После организованного СССР переворота в Бухаресте[139] в феврале 1945 года и последующего жесткого советского давления как на Румынию, так и на Болгарию, было очевидно, что цена советской гегемонии будет высокой. Но британцы не питали особых надежд на улучшение ситуации в регионе. Министр иностранных дел Эрнест Бевин сказал своему американскому коллеге Бирнсу: «В этих странах мы должны быть готовы обменять одну банду негодяев на другую».

Британцы боялись не того, что СССР может контролировать Восточную Европу – к концу 1944 года это было свершившимся фактом, – но что он может привлечь на свою сторону поверженную, обиженную Германию и тем самым установить господство над всем континентом. Для предотвращения этого, как заключили британские начальники штабов осенью 1944 года, вероятно, нужно было разделить Германию, а затем оккупировать западную ее часть. В марте 1945-го британское казначейство подготовило секретный документ, который предусматривал возможность отказаться от общего решения германского вопроса и вместо этого включить только западную германскую зону в западноевропейскую экономику. Как отметил в своем дневнике 27 июля 1944 года генерал Алан Брук, начальник имперского генерального штаба, «Германия больше не господствует в Европе. Россия вместо нее… Она… точно станет главной угрозой через пятнадцать лет. Поэтому следует поощрять Германию, постепенно укреплять ее и ввести в федерацию Западной Европы. К сожалению, все это должно быть сделано под покровом священного союза России, Англии и Америки».

Примерно это и происходило в последующие четыре года. Из всех союзников именно Британия точнее всего предвидела то урегулирование, которое в итоге и произошло, и даже стремилась к нему. Но англичане были не в том положении, чтобы навязывать такой исход или вообще что-либо предпринимать в одиночку. К концу войны было очевидно, что Лондон не может сравниться с Вашингтоном и Москвой. Британия исчерпала себя в героической борьбе с Германией и не могла больше поддерживать даже внешний облик великой державы. Между Днем Победы в Европе в 1945 году и весной 1947 года численность британских вооруженных сил сократилась с максимума в 5,5 миллиона мужчин и женщин до всего лишь 1,1 миллиона. Осенью 1947 года страна даже была вынуждена отменить военно-морские маневры, чтобы сэкономить мазут. По словам американского посла Уильяма Клейтона, далеко не беспристрастного наблюдателя, «британцы цепляются изо всех сил за последнюю надежду, что так или иначе с нашей помощью они смогут сохранить Британскую империю и власть над ней».

В этих обстоятельствах британцы по понятным причинам были обеспокоены не тем, что русские нападут – британская политика основывалась на предположении, что советская агрессия может принять любую форму, кроме войны, – а тем, что американцы отступят. Меньшинство в правящей британской Лейбористской партии было бы как раз счастливо увидеть, как они уходят, и возложить послевоенную надежду на склонный к нейтралитету европейский оборонный альянс. Но у премьер-министра Клемента Эттли таких заблуждений не было. Он объяснил причины в письме коллеге по лейбористской партии Феннеру Броквею:

«Некоторые [в Лейбористской партии] считали, что мы должны сосредоточить все наши усилия на создании третьей силы в Европе. Очень мило, бесспорно. Но ни духовной, ни материальной основы для этого в то время не было. То, что осталось от Европы, не имело достаточно сил, чтобы противостоять России в одиночку. Вы должны были иметь мировую силу, потому что вы противостояли мировой силе… Если бы не останавливающая сила американцев, русские могли бы легко попытаться прорваться вперед. Я не знаю, стали ли бы они это делать, но это не та вероятность, которую можно было просто игнорировать».

Но можно ли было рассчитывать на американцев? Британские дипломаты не забыли Закон о нейтралитете 1937 года. И