Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

поляков и заключалась в том, что Сталин будет великодушен к ним в ответ на расположение Запада. Но Запад благоволил ему в любом случае, и еще долго после поражения Гитлера именно западные союзники стремились к сотрудничеству со Сталиным, а не наоборот. Советский Союз надо было удержать в войне с Германией (а затем, как тогда предполагали, – с Японией); проблемы Центральной Европы могли подождать до мирных времен. Если бы расклад был иным, Рузвельт и Черчилль могли бы протестовать сильнее в августе 1944 года, когда 200 000 поляков были убиты немцами во время безнадежного восстания в Варшаве, в то время как Красная армия не вмешивалась, стоя на другой стороне Вислы[131].

Западные лидеры, возможно, не разделяли взгляды Сталина на польскую подпольную Армию Крайову[132] как на «кучку жадных до власти авантюристов и преступников», но они определенно не собирались враждовать со своим основным военным союзником всего через шесть недель после высадки в «День Д» в Нормандии. Для поляков тогда и с тех пор это стало предательством самой цели войны – в конце концов, Британия и Франция объявили войну Гитлеру в сентябре 1939 года из-за его вторжения в Польшу. Но для западных союзников необходимость оставить Сталину полную свободу действий на востоке была очевидна. Цель войны заключалась в победе над Германией.

Этот импульс сохранялся до самого конца. В апреле 1945 года, когда Германия уже была полностью побеждена, но еще не признала этого, Рузвельт по-прежнему мог заявить, что в вопросе послевоенного устройства самой Германии «наше отношение должно предполагать анализ и отсрочку принятия окончательного решения». Для такой позиции были веские причины – поиск решения немецкого вопроса обещал быть очень непростым, как уже могли видеть проницательные наблюдатели, и имело смысл как можно дольше сохранять антигитлеровскую коалицию, связывавшую партнеров военного времени. Но в результате облик послевоенной Европы диктовался в первую очередь не соглашениями и договоренностями военного времени, а местом нахождения оккупационных войск после капитуляции немцев. Как Сталин объяснил Молотову, который выразил сомнение в благонамеренных формулировках «Декларации об освобожденной Европе»: «Мы сможем выполнить ее по-своему. Дело в соотношении сил».

В Юго-Восточной Европе война закончилась к концу 1944 года, когда советские войска получили полный контроль над Северными Балканами. К маю 1945 года в Центральной и Восточной Европе Красная армия освободила и взяла под свой контроль Венгрию, Польшу и большую часть Чехословакии. Советские войска прошли через Пруссию и вошли в Саксонию. На Западе, где англичане и американцы вели фактически отдельные войны на северо-западе и юго-западе Германии соответственно, Эйзенхауэр, безусловно, мог добраться до Берлина раньше русских, но Вашингтон отговорил его от этого. Черчиллю хотелось бы видеть наступление на Берлин с запада, но Рузвельт знал озабоченность своих генералов потерями личного состава (одна пятая всех потерь американских войск во Второй мировой войне была понесена в битве в Арденнах, в Бельгии, предыдущей зимой). Он также знал об интересе Сталина к германской столице.

В результате в Германии и в Чехословакии (где армия США была на расстоянии около 20 километров от Праги и освободила Пльзеньский край Западной Богемии, но вскоре передала эту землю Красной армии) линия, разделяющая то, что еще не было «восточной» и «западной» Европой, отодвинулась немного дальше на запад, чем мог предполагать исход боев. Но только ненамного: как бы ни рвались вперед генералы Паттон или Монтгомери, окончательный исход существенно не изменился. А тем временем, 2 мая 1945 года, Народно-освободительная армия Югославии и 8-я армия Британии столкнулись лицом к лицу южнее, в Триесте, проложив через этот самый космополитичный из центральноевропейских городов линию, которая станет первой настоящей границей холодной войны.

Конечно, «официальная» холодная война была еще впереди. Но в определенных отношениях она началась задолго до мая 1945 года. Пока Германия оставалась врагом, было легче забыть о более глубоких спорах и противостояниях, отделявших СССР от его военных союзников. Но они никуда не делись. Четыре года осторожного сотрудничества в борьбе не на жизнь, а на смерть с общим врагом мало что сделали для уничтожения почти тридцати лет взаимных подозрений. Ибо дело в том, что в Европе холодная война началась не после Второй мировой войны, но после окончания Первой.

Это утверждение не вызывало сомнений ни у кого в Польше, которая вела отчаянную войну с новоиспеченным Советским Союзом в 1920 году[133]; в Британии, где Черчилль построил свою межвоенную репутацию отчасти на страхе перед «красной угрозой» начала 1920-х годов и на теме антибольшевизма; во Франции, где антикоммунизм был самой сильной картой правых во внутренней политике с 1921 года до немецкого вторжения в мае 1940 года; в Испании, где Сталин и Франко одинаково стремились подчеркнуть значение коммунизма в гражданской войне; и прежде всего, конечно, в самом Советском Союзе, где монополия Сталина на власть и его кровавые чистки партийных критиков во многом опирались на обвинение в том, что Запад и его местные сообщники замышляли разрушить Советский Союз и сорвать коммунистический эксперимент. 1941–1945 годы были всего лишь перерывом в международной борьбе между западными демократиями и советским тоталитаризмом, борьбе, очертания которой потускнели, но существенно не изменились из-за угрозы, с которой столкнулись обе стороны в связи с подъемом фашизма и нацизма в сердце континента.

Именно Германия объединила Россию и Запад в 1941 году так же, как и до 1914 года. Но союз был обречен. С 1918–1934 годов советская стратегия в Центральной и Западной Европе – раскол левых и поощрение подрывной деятельности и насильственного протеста – помогла сформировать образ «большевизма» как принципиально чуждого и враждебного. Четыре года беспокойных и противоречивых союзов Народного фронта частично сумели рассеять это впечатление, несмотря на одновременные судебные процессы и массовые убийства в самом Советском Союзе. Но пакт Молотова – Риббентропа от августа 1939 года и расчленение Сталиным и Гитлером их общих соседей в следующем году значительно подорвали пропагандистские достижения Народного фронта. Только героизм Красной армии и советских граждан в 1941–1945 годы, а также ужасающие преступления нацистов помогли развеять эти воспоминания.

Что же касается Советов, то они никогда не доверяли Западу. Это недоверие, конечно, уходит корнями намного глубже 1917 года. Но его существенно укрепили западная военная интервенция во время Гражданской войны 1917–1922 годов, неучастие Советского Союза в международных структурах и делах в последующие пятнадцать лет, вполне обоснованное подозрение, что большинство западных лидеров в случае наличия выбора предпочитали фашистов коммунистам, и интуитивное понимание, что Великобритания и Франция не особенно расстроятся, если Советский Союз и нацистская Германия вступят во взаимно разрушительный конфликт. Даже после того как военный союз был создан и общая заинтересованность в победе над Германией стала очевидна, степень взаимного недоверия поражала: показательно, что во время войны обмен важной разведывательной информацией между Западом и Востоком был очень небольшим.

Распад военного союза и последующий раздел Европы, таким образом, не были вызваны ошибкой, неприкрытым собственным интересом или недоброжелательностью; они были обусловлены