Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

себя хобот, чтобы он, гад, быстро взлететь не смог), и как только он расслабится и начнёт сосать кровь, резко хлопнуть себя по лбу и с удовольствием растереть противное насекомое… А, зара-а-аза!

Везде они нас преследуют, везде, портя самые прекрасные моменты: вечернюю прогулку с девушкой по набережной Волги, туристический поход в Карелию, рыбалку на Селигере… И нет от них никакого спасу!

Шурка думал, что знает о комарах всё, пока не попал на Север.

Первое знакомство с северным комаром у него случилось на полевых работах на Восточно-Таркосалинском месторождении. Тогда, 7 июня, он стоял по колено в снегу, а вокруг вилось облако комаров. «Облако» – не преувеличение, а единица измерения: одно облако, два облака, три… Славка бил по плечу, считал убитых комаров и уверял, что комар не промысловый, так… ерунда, на ладони только пятьдесят трупиков… Вот если бы семьдесят… Или девяносто… Тогда – да, тогда комар «встал на крыло».

Размером северный комар не вышел – мелковат. Врут, что он не помещается в кулаке: с одной стороны ноги, с другой – «клюв». Врут! Но размер в данном случае – не главное. Жрёт толпа, а не размер.

Хуже комара – слепни. Этой твари хватает везде, но на Севере она какая-то отчаянная, и её там столько, что ветровые стёкла в июле приходится отмывать специальными средствами, ничего не видно из-за клякс разбившихся вдребезги гигантских мух. Как кусаются слепни, знают все. Но мало кто из «белых» людей знает, что слепни – одна из главных причин смертности оленят в стадах у ненцев. Молодняк в буквальном смысле зажирают! А ещё оводы, которые портят шкуры взрослым оленям, засаживая личинки под кожу. Одно слово, мразь!

Но есть нечто, что похуже слепня…

Мошка́. (Именно с ударением на последний слог. Мо́шки – это мелкие мушки в средней полосе, которые толкутся над землёй, и самое большое горе от них – если попадут в глаз. А на Севере – мошка́.) Безусловно, пальма первенства в поедании людей и других теплокровных на Севере принадлежит ей. От комара и слепня спастись можно плотной одеждой, от мошки спасенья нет. Мошка кусает не слёту, как комар или слепень, – она кусает, забравшись под складки одежды, проползая под резинками носков, курток, даже трусов. При этом она не пьёт кровь, как всякий порядочный, уважающий себя комар, она буквально жрёт человека – живьём ест в самых нежных местах. Спрятаться от неё можно только в закрытых помещениях: в палатке, в доме, в квартире. «Мошка́ в доме – не хозяйка». Но в лесу или на улице… полный беспредел.

У Шуры с мошкой сложились особые отношения. Первый в году укус мошки для него был как прививка. Его кусали в шею, и та отнималась на несколько дней, ни повернуть голову, ни наклонить – Шурка так и ходил, как статуя. Через три дня укус проходил, и после можно было жрать Шурку сколько угодно до следующего сезона – он только чесался, как блохастая собака. Впрочем, не у него одного организм проявлял такую жёсткую реакцию на укусы мошки: у Нестора Полищука, например, развивался отёк лица.

И никакие репелленты на неё не действовали и не действуют, а на «Дэту» она и вовсе внимания не обращала. Хоть залейся! (От северных комаров «Дэтой» приходилось умываться и мыть ею руки.) Что помогало смягчить атаки мошки, так это дёготь. Но, кажется, он не столько отпугивал её, сколько маскировал человека. Поэтому для всей северной летучей дряни аэрокосмогеологи готовили специальную термоядерную смесь: две части «Дэты» на одну часть дёгтя. Представляете, какими красавцами они возвращались через неделю летних полевых работ? А как пахли? Кстати, полевую одежду поэтому и не стирали: чтобы насквозь пропиталась ядерной смесью. И становится понятно, почему коренное население почти не моется: зимой холодно, а летом защитный слой смываешь.

Весь этот летучий антураж существовал не только к полевым работам, но и к рыбалке, к охоте, к сбору ягод и грибов. Поэтому грибы на Севере никто не собирает, степенно расхаживая по лесу. Нет там такого удовольствия. Собирают на предельной скорости, чтобы набегающий поток успевал сдуть комара или мошку.

А в общем…

Всё бы ничего – живут же в таких условиях: ханты, манси, ненцы и ещё десяток-другой коренных народностей Сибири, Аляски и Канады, но встреча с мошкой может поставить человека на грань жизни и смерти… Укусы всей этой насекомой твари чреваты жёсткими аллергическими реакциями. Поймал такую реакцию и Шурка.

К концу девяностых он уже несколько лет работал в Северной нефтяной и, слава богу, на полевые не ездил: только за грибами и крайне редко – за ягодой.

Хуже каторги эта ягода! Особенно сбор клюквы. Ползаешь по болоту в болотных сапогах, под тобой колышется и хлюпает няша, руки сырые, задница сырая, колени сырые, если ветра нет и тепло – жрёт комар и мошка, если ветер – холодно до дрожи, сбор-то обычно проходит в конце сентября. Как-то братья всё на той же Тырель-Яхе полдня собирали клюкву по холодине, выпили для сугреву бутылку водки… и ни в одном глазу. Чуть не околели на том болоте. Поэтому Шурка говорил: «Не я эту ягоду сажал – не мне её и собирать!» А если отвечали: «Небось морсик клюквенный-то любишь», парировал: «Обойдусь!» – и шёл покупать ягоду на рынке.

Ну так – про аллергию…

Как-то летом Шурка со Славкой остались одни на хозяйствах. Жёны и дети разъехались по отпускам и каникулам в Самару, Москву и Воронеж. Славка пришёл к Шурке утром в воскресенье – уже в энцефалитке, сапогах – и предложил сходить на Кан-То за морошкой.

Кан-То – большое озеро в полутора километрах от Северного, его название переводится как Лебяжье озеро. Когда-то там, наверное, и правда жили лебеди и ханты, но теперь на озере профилакторий, детский дом и пляж, на котором иногда летом купаются. На ближнем берегу – пляж, а на дальнем – болота. На болоте – морошка.

Делать Шурке было нечего, и хоть морошка не входила в сферу его интересов, он решил брата поддержать. Надел полевую одежду, сапоги, взял рюкзак с чаем и бутербродами… и вдруг обнаружил, что в рюкзаке нет «Дэты»! А без «Дэты» в августе на Кан-То даже соваться нечего… У Славки её тоже не оказалось – он понадеялся на брата. Ничего, решили братья, по дороге в аптеке чего-нибудь прихватят. Аптека на полпути к озеру.

Но нашей «Дэты» в ней не нашлось, а продавалась всякая импортная дрянь. Покрутив носом, они наконец выбрали