Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

— На кого? — спросил за него Семен. Ему тоже было интересно узнать, чем занимался Вовка в городе.

— Ну этот, как его, сын Стюрки из сельмага, — сказал Гришка.

— Это та, которая под видом водки самогоном своим торговала. А Генка, ее мужик, с этим сынком разливали самогон по бутылкам, закручивали крышки, этикетки наклеивали? — спросил Семен.

— Она. А его «Торбой» все звали. Такой круглый, рыхлый. В себя да под себя все грёб, — подтвердил Гришка.

Лукич нахмурился.

— Этот Торба забурел. Гоняет по городу на большом черном джипе — встречные машинёшки к обочине прижимаются, когда видят его. Побаиваются, пропускают… Говорят, он подмял под себя лесхоз в соседнем районе — прежний директор помер при странных обстоятельствам. Еще крепкий был мужик. И дружит этот Торба с самим районным прокурором. А Стюрка при нем. Деньги считает. А Генка в этом лесхозе охраняет срубленный лес да лесовозы крыжит, которые лес вывозят.

В избушке наступила тишина. Дрова в печке прогорели. Лукич резко встал, распахнул дверь. Поток холодного воздуха затушил полусгоревшую свечу. Лукич вышел из избушки, откинул полог пристройки, набрал дров.

— Эх, не к добру все это, — негромко сказал Семен.

— Генка на грузовике собаку Лукича задавил, — сказал Лама.

— Это когда было? — спросил Семен.

— Вовка был еще маленький, об этом все знают, — сказал Гришка.

— Я тогда егерем работал, в деревне редко появлялся, — оправдываясь, сказал Семен.

В избушку вошел Лукич с охапкой поленьев. Высыпал их у дверцы буржуйки.

— Пора собакам варить, да спать укладываться надо, — сказал он.

Семен улегся спать поперек досок у каменной стены избушки, где потолок был всего в метр высотой. Лама, Гришка и Лукич легли повдоль досок нар ногами к печке, головой к Семену.

— Ты, Семен, того. Ночью не порти воздух, — попросил его Гришка.

— В тесноте, да не в обиде, — ответил Семен. — А чтобы крепче сон был, может, кто что-нибудь расскажет, байку какую… Вот скажи, Лама: что обозначает твое имя?

Лама стеснительно крякнул от внимания к себе, но ответил:

— По-тибетски — «Высочайший». — Лама замолчал, услышав смешок Семена.

— Родители твои, значит, знали, что ты таким высоким будешь?!

— У меня и отец высоким был, — продолжил Лама. — Но «высочайший» это не про рост, а про высокий дух. Ламы — это же тибетские священники. Считается, что у священников духовность выше, чем у простого человека, — пояснил Лама.

Все молча слушали, и он продолжил:

— Раньше у тувинцев имена не сразу давались. Мальчик получал свое имя лет в десять, а то и старше. Считалось, что когда мальчик получает коня, только тогда он становится мужчиной. А до этого у мальчика не было имени. Его звали просто «Оол», то есть «мальчик». Иногда это приложение оставляли при имени. К примеру, Алдын-оол. Переводится как Золотой мальчик… А меня назвали в честь священнослужителя. Видимо, уважали его родители шибко, а может, он сам и посоветовал, — Лама замолчал.

— А как переводится имя твоего внука? — спросил Гришка.

— Своему внуку я сам выбрал имя, причем сразу, как он родился. Как первый раз я увидел внука, так и назвал — «Мерген», — сказал Лама. — «Мерген» переводится как «мудрый» или «меткий стрелок».

— Так «мудрый» или «меткий стрелок»? — спросил Гришка.

— Это имя мне давно нравилось, — продолжил Лама. — С тех пор, как услышал легенду о Йовгун Мергене…

— Расскажи? — полусонным голосом попросил Семен.

— Могу и рассказать, — сказал Лама. — Слушайте:

«Когда-то в нашей стране жил известный своей доблестью и знаниями человек по имени Йовгун Мерген. Он был очень метким стрелком — никогда не промахивался. Однажды над одной стороной китайского города Пекин не взошло солнце, и все время было темно. Тогда попросили прийти нашего Мергена. Он пришел и сказал китайцам:

— Выше мира и ниже неба живет птица Хан Герди. Она распростерла одно крыло и закрыла им око солнца. Если я стрельну в птицу, которая вам мешает, я ее вам достану. Правда, одно будет плохо: погибнет ваш город!

Тут сказал Эжен Хаан:

— Если городу суждено погибнуть — пусть погибает! Лишь бы только снова взошло солнце, а там все равно!

Взял Мерген лук и стрелы, прицелился хорошенько и выстрелил. И вот упало вниз одно крыло Хан Герди, и город Пекин был разрушен до основания. Но око солнца снова взошло.

Возблагодарили китайцы этого человека за доставленную им радость и устроили в его честь большой пир. Но ему дали на этом пиру яд, так как посчитали: „Это большой враг! Пока он жив, он никогда не даст нам снова возвыситься!“

Йовгун Мерген ушел, отправился на запад и умер в местности под названием Менгюн Дежю. Мерген превратился в черный камень и так там и остался.

Но китайцы, хотя он был уже мертв, по-прежнему боялись его. Каждый год они приходили туда и обильно поливали камень ядом. Так делали они много лет. И однажды камень исчез. От него не осталось ничего, кроме жирного следа, направленного на север. С тех пор о Йовгун Мергене ничего не слыхать».

Лама закончил свой рассказ, приподнялся на локоть, посмотрел на товарищей. Семен уже спал, посапывая, Гришка тоже, похоже, засыпал. Не спал один Лукич. Лама поудобнее уложил под голову телогрейку, перевернулся на другой бок.

Лама вскоре уснул, но Лукич уснуть не мог. Мысли о Грозе, о Татьяне и о Вовке лезли в голову, как он их не гнал прочь. И он, дождавшись, когда его соседи: Лама, Гришка и Семен уснут глубоким сном, встал, накинул сверху телогрейку на исподнее белье, снял с полки потушенную свечку, спички, нащупал в самом углу полки для посуды маленькую иконку Божьей матери и вышел из избушки, прикрыв за собой дверь. Самур встал, освобождая место для хозяина под навесом. Уткнулся головой ему в ноги. Потянул большим носом родной для него запах хозяина, попытался лизнуть руку Лукича.

— Да фу ты! — сказал Лукич.

Самур попытку полизать руку хозяина отставил, но стоял рядом, прижавшись к ногам Лукича. Лукич поставил на поленья крышку со свечой, облокотил на каменистую стенку иконку. Зажег свечу. Лики света затрепетали по лицу Божьей матери. Казалось, лицо ожило. Осуждающий взгляд смотрел на него.

— Пресвятая Богородица! Прости меня Грешного! Прости меня за то, что обращаюсь к тебе только, когда мне трудно, — крестясь, зашептал Лукич. — Прости меня и за невиновную тварь Божью! Грозу! И за Татьяну, которую я оставил одну больную дома! Пошли ей здоровья! А еще молю тебя за Вовку!.. Дай ему разума! Обереги его от плохих людей… А еще молю тебя,