Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

по-видимому, заявил, что петицию он поддержал под давлением. Во-вторых, он не преминул наложить своего рода санкции как на генералов, так и на уполномоченных прокурадоров, высказавшихся в пользу монархии, но значительно меньшего характера. Фактически некоторые из них – например, герцог Альба в испанском посольстве в Лондоне – продолжали занимать свои должности, от которых они и сами не имели особого желания отказываться.

А дело в том, что, хотя во многих случаях монархическую оппозицию пытались приравнять к остальным антифранкистским группировкам[389], ее члены неизменно подвергались совершенно иному обращению. В отличие от жестокости, с которой подавлялось любое движение слева, репрессии против хуанистов и традиционалистов, которые через Фаль Конде также выдвинули в августе 1943 года свои требования о восстановлении традиционной монархии, были скорее сдерживающего характера. Таким образом, их сторонники практически не сталкивались с необходимостью перейти Рубикон, отделяющий их от истинного антифранкизма. Напротив, мягкость их просьб свидетельствовала о том, что больше, чем преданность делу монархии, они боялись потерять вновь приобретенные привилегии и быть привлеченными к ответственности за свое поведение. Как писал в те же дни профессор и католический юрист Мануэль Хименес Фернандес Хосе Марии Хилю Роблесу, ставшему к тому времени главным политическим советником Хуана де Бурбона, этими призывами к восстановлению элита режима преследовала одну цель: добиться «безнаказанности, которая необходима им […] чтобы избежать справедливого наказания за убийства […] и спокойно пользоваться награбленным»[390]. Если Франко удастся убедить их, что лучшей гарантией для этого по-прежнему является он, а не слабая монархия, которая уже капитулировала в 1931 году, у них не было причин отказываться от «франкистской лавочки»[391].

С другой стороны, поскольку обнаружились растущие трудности, с которыми предстояло столкнуться нацистской Германии, – сам Карреро Бланко публично заявил в мае 1943 года, что «на море господствует сторона Англии»[392], – на внешнем фронте необходимо было продолжать отделяться от идентификации с осью. Речь шла не о том, чтобы немедленно броситься в объятия союзников, как собиралась поступить в августе салазаровская Португалия, уступив Азорские острова – помимо прочего, не посоветовавшись со своим партнером по Иберийскому блоку, – но о том, чтобы и дальше сидеть на двух стульях и в итоге иметь возможность в нужное время переметнуться на правильную сторону.

В связи с этим в своей речи перед Национальным советом по случаю Дня Каудильо 1 октября 1943 года Франко говорил о том, что Испания подает «миру величайший пример мудрости и выдержки, сохраняя бдительный нейтралитет, позволяющий нашему народу держаться вдали от ужасов войны», декларация, которая предполагала фактический отказ от «участия в войне»[393]. В том же месяце, после сильного давления со стороны дипломатии союзников, было официально объявлено о выводе «голубой дивизии», хотя в конце концов было решено заменить ее подразделением меньшего размера, состоящим только из добровольцев, «голубым легионом»[394]. В основе этого последнего решения, с трудом поддающегося рациональному объяснению, скрывались одновременно желание и реальность. Во-первых, это была надежда на то, что упорное сопротивление Германии, в которое были бы вовлечены пусть и не обещанные два миллиона бойцов, но горстка фанатиков, приведет конфликт к согласованному завершению, а не к безоговорочной капитуляции. Во-вторых, убежденность в том, что поворот в позиции Испании должен быть осуществлен без каких-либо существенных уступок, поскольку это может быть истолковано как признак слабости.

Как исчерпывающе описал Пол Престон, в течение следующих нескольких месяцев Франко проводил эту двойную стратегию со смесью «хитрого лицемерия […] личного упрямства […] и самообладания», что приводило в отчаяние не только британского и североамериканского послов, но и членов его политического штаба, наиболее приверженных истинному нейтралитету[395]. Подвергнутый сильнейшему давлению, которое побудило его записать в своих дневниках выразительное «какая отвратительная жизнь и сколько патриотизма требуется, чтобы работать при таком ничтожном стимуле», неудивительно, Гомес-Хордана отстал по дороге, пав жертвой стенокардии в августе 1944 года. В знак того, что побочные жертвы амбиций мало его заботили, Франко поблагодарил за оказанные услуги, но не присутствовал на похоронах[396].

А дело в том, что при всей сложности ситуации Франко мог даже позволить себе определенную степень самоутверждения. Если смотреть чуть шире, даже притом, что за безрассудства во внешней политике все еще приходилось расплачиваться, некоторые решения, принятые на внутренней арене, оказались правильными. Самое важное из них – в очередной раз не дрогнуть перед возможным возвращением Хуана де Бурбона, и не только на трон, но и на саму национальную территорию. Отсутствие монарха, институциональной фигуры, способной олицетворять преемственность государства и гарантировать консервативный выход для диктатуры, было серьезным препятствием для отстранения Франко от власти. Хорошо осознавая это, сам Франко напомнил графу Барселонскому в новом обмене письмами, который произошел в период с января по февраль 1944 года и стал их первым публичным разрывом, что «мы восстали против республиканской ситуации […] наше Движение имело не монархическое, но испанское и католическое значение». Таким образом, как это ни парадоксально, ненавистный республиканский период между двумя диктатурами отныне стал его спасительной нитью, избавив от неудобного присутствия короля на посту главы государства, что, несомненно, было желанной альтернативой для британцев, что они продемонстрировали в недолговечном королевстве в Южной Италии и далее своим поведением в Греции[397].

Это впечатление только усилилось, когда итальянская политическая схема почти в точности повторилась на Восточном фронте. В Румынии маршала Иона Антонеску, чье сходство с франкистской Испанией уже было отмечено, поражение под Сталинградом также заметно стимулировало стремление правящего класса изменить политический курс. С этого момента румынские дипломатические круги активизировали число контактов с командованием союзников, хотя и осторожно, чтобы избежать вмешательства Гитлера и установления марионеточного правительства во главе с каким-нибудь изгнанным легионером. Наконец, в том же августе 1944 года король Михай I отправил в отставку маршала Антонеску и способствовал его капитуляции перед Коммунистической партией, одновременно сопротивляясь немецкому контрнаступлению и объявив о перемирии с союзниками – все это в тщетной надежде избежать советского вторжения на свою территорию[398].

Вероятность смещения в результате переворота и замены его некой формой военного директората (недавно произошло неудавшееся покушение фон Штауффенберга на жизнь Гитлера) также, казалось, была окончательно нейтрализована. Хорошо осведомленный об обстановке в казармах, Франко был уверен, что может рассчитывать на лояльность среднего звена сухопутных войск – среди них было почти 10 000 бывших временных вторых лейтенантов, принятых на службу с 1939 года, – для которых, в отличие от восприятия его партнеров по продвижению по службе, он навсегда оставался генералиссимусом, который привел их к победе в гражданской войне[399]. Кроме того, повышение до генерал-лейтенантов реабилитированных Ягуэ и Хосе Монастерио уравновесило ряды в отношении монархистов, подписавших