Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

собой новое компромиссное решение между различными группами франкистской коалиции. Таким образом, традиционные католические вотчины, основанные на университетской модели Реставрации, были сохранены, но фалангисты также захватили важные участки власти. Среди них новый факультет политических и экономических наук (Facultad de Ciencias Políticas y Económicas, FCPE), созданный по образу и подобию факультетов фашистской Италии, но, как это ни парадоксально, призванный от них отличаться. Неслучайно деканом нового факультета был назначен сам Кастиэлья, а одним из его первых публичных мероприятий была конференция Раймундо Фернандеса-Куэсты, – восстановленного в должности, на этот раз для воссозданного Государственного совета, – на которой защищалось существование «совершенно самобытных и оригинальных фалангистских целей», достигнутых «благодаря мудрости и авторитету» каудильо Франко[424].

В том же духе несколько месяцев спустя Министерство юстиции поручило IEP разработать предварительный проект закона о «правах личности», с помощью которого оно намеревалось достичь на политическом уровне того же эффекта, который законы о труде предполагали в социально-экономической сфере в рамках институционализации режима. Этот проект был в значительной степени результатом согласованности, установленной между Генеральным секретариатом FET-JONS во главе с Арресе и новым министром юстиции Эдуардо Ауносом, которые были полны решимости разработать пакет мер, направленных на реализацию фалангистской программной триады «семья, община, профсоюз», предполагающей «участие народа в решении государственных задач». Так, в октябре 1944 года под строгим партийным контролем были проведены профсоюзные выборы в рамках CNS – первый избирательный опыт, который принес много уступок предполагаемому союзнику, – а также были объявлены муниципальные выборы для советников, избираемых главами семей[425]. Однако горькая память о выборах в апреле 1931 года была еще очень свежа, поэтому референдум состоялся только в 1948 году[426].

По планам Ауноса, этот процесс политического укрепления должен был завершиться принятием в той или иной форме конституционного текста. Однако, как мы убедимся далее, увидела свет только вышеупомянутая декларация прав, получившая название Закона испанцев и ставшая в течение следующих двух десятилетий основным юридическим выражением «органической демократии». Эту концепцию диктатор начал публично применять в отношении режима, что доказывает интервью United Press в ноябре 1944 года:

«В высшей степени испанская эта нынешняя политическая система. Некоторых она удивит, но не тех, кто знаком с испано-американским миром, где подобный опыт имел и имеет место среди наших братьев по расе; утверждение, что Испания – настоящая демократия […] это реальность: органическая демократия […] воля народа и чистейшие христианские нормы, среди которых первостепенное значение имеет уважение к личности […] и чьи окончательные институциональные формы активно изучаются по поручению правительства. Прямо сейчас массы испанских трудящихся проголосовали […] уже объявлены дальнейшие референдумы по воле народа»[427].

В результате работы комиссий по разработке закона в последующие годы возникла еще одна ключевая фигура режима: Альберто Мартин-Артахо. К тому времени президент Национального совета «Католического действия», классического порождения Анхеля Эрреры Ориа и ACNP, Артахо был привлечен Кастиэльей как в IEP, так и в FCPE, где он занимал кафедру социальной политики. Намереваясь продвинуть его со временем в Министерство труда, Кастиэлья попросил его написать для REP тематическую статью, в которой тот изложил бы позиции католического корпоративизма, с уважением относясь при этом к доктрине фалангистов. Как рассказывал в свое время Хавьер Тусель, «парадоксальность этого случая заключалась в том, что Франко понял, что Мартин-Артахо, благодаря своим международным католическим связям, может быть ему более полезен в Министерстве иностранных дел», поскольку он казался гораздо более презентабельным в качестве государственного министра, чем сам Кастиэлья, который стремился к назначению на этот пост и теперь вынужден был вновь дожидаться своей очереди[428].

Переосмысляя себя перед лицом Холокоста

В IEP находился и другой старый знакомый, Хавьер Мартинес де Бедоя, который сыграл любопытную роль в одной из самых оппортунистических, но и наиболее выгодных для его имиджа в среднесрочной и долгосрочной перспективе инициатив нейтралистского курса диктатуры. Столкнувшись с ужесточением преследования еврейского населения на оккупированных территориях после начала «окончательного решения вопроса», в конце 1942 года союзные державы обратились к нейтральным странам с призывом облегчить эвакуацию и получение транзитных виз в безопасные районы. В связи с этим идея участия в этих спасательных операциях стала восприниматься в дипломатических кругах – в частности, послом в Вашингтоне Хуаном Франсиско де Карденасом и генеральным директором по внешней политике Хосе Марией Доуссинаге – как отличная пиар-операция для маскировки коллаборационизма франкистов с новым порядком.

Кроме того, положение Испании было идеальным, чтобы облегчить эту спасательную операцию. С одной стороны, будучи единственным сухопутным путем, ведущим к порту Лиссабона, она стала центром эвакуации в Новый Свет всех этих «Потерпевших кораблекрушение» (1941), как назвал их Эрих Мария Ремарк в трилогии, где он рассказывал о своем собственном отъезде в изгнание – вместе с «Триумфальной аркой» (1946) и «Ночью в Лиссабоне» (1962), романах, которые фалангисты уже приговорили к публичному сожжению. С другой стороны, из-за ситуации в протекторате Марокко, где существовала влиятельная еврейская община с налаженными контактами в высших эшелонах власти – в частности, с Луисом Оргасом, неизменно стремившимся заручиться поддержкой союзников, – а также из-за Танжера, настоящей «Касабланки» Хамфри Богарта и Ингрид Бергман (1942), чей международный статус, несмотря на испанское вмешательство, привел к принятию большого числа беженцев, которым не удалось отплыть в Америку. Среди них в качестве примера был талантливый венгерский фотограф Николас Мюллер, который, как это ни парадоксально, в итоге стал эталонным портретистом как для IEP, так и для интеллектуальной элиты послевоенного Мадрида.

Поскольку Бедоя отличился в REP во время отмежевания фалангизма от ствола тоталитаризма[429], министр Гомес Хордана в ноябре 1943 года отправил его в важнейшее посольство Испании, в Лиссабон. Официально он занимал должность пресс-атташе, но на самом деле отвечал за координацию работ по эвакуации из Франции и Венгрии с еврейскими гуманитарными организациями и консорциумами по оказанию помощи беженцам, в основном следующим в США.

Режим руководствовался для этой операции методологией, разработанной несколькими дипломатами – в частности, использованием декрета о натурализации сефардов, принятого в 1924 году Мигелем Примо де Риверой, для выдачи паспортов и документов о защите – за спиной министерства, которое фактически устроило им выговор за это в начале мировой войны. С присущим им цинизмом те самые лидеры, которые отказались от собственных граждан в 1940 году; согласились на их депортацию в жернова нацистской машины геноцида в Маутхаузене; уволили в феврале 1941 года Эдуарда Проппера де Кальехона, консула в Бордо, за то, что он «служил интересам французского еврейства», выдавая специальные визы во время «Французской сюиты» 1940 года[430]; и позволили уничтожить сефардов из Салоник, многие из которых имели испанский паспорт, попутно наказав консула Себастьяна Ромеро Радигалеса за то, что он мужественно их защищал, сейчас пытались создать Франко репутацию «спасителя евреев». И даже