Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

href="ch2-413.xhtml#id154">[413]. Во-вторых, в соответствии с канонами фашистской логики, чтобы добиться целей, для которых не годилось официальное насилие. С одной стороны, сами дипломатические представительства, такие как британское вице-консульство в Сарагосе и американское консульство в Валенсии, в апреле 1944 года в изящной форме показывали им, что они дорого продадут свое поражение в случае интервенции. С другой стороны, это был выпад против интеллектуалов и аристократов, строптивых монархистов, которые продолжали подписывать и распространять манифесты в поддержку Реставрации. В то же время молчаливое одобрение этих действий помогало дать выход разочарованию в связи с поражением нацистов и закрытием имперских маршрутов. Неслучайно инициаторами этих нападений были в основном ветераны «голубой дивизии» и молодые боевики, с лета 1944 года входившие в новую военизированную организацию – Гвардию Франко[414].

Поддерживая симпатию фалангистов к Донселю из Сигуэнсы[415], наряду с использованием военных партия также должна была и дальше использовать перо для переориентации и переосмысления режима. Если Франко и питал какие-либо сомнения в пригодности фалангистов для выполнения этой задачи, празднование в Бургосе тысячелетия Кастилии, одного из тех исторических праздников, которые так ценились диктатурами, в конечном итоге их развеяло. Так, в своей речи от 8 сентября 1943 года Хосе Луис Арресе не только продемонстрировал готовность партии отмежеваться от фашистской доктрины, отрицая, что фаланга была всего лишь имитацией иностранных движений, но и повысить степень ее отождествления со всей системой и самим Франко; нетрудно было провести аналогии, когда он называл средневекового воина Фернана Гонсалеса «мятежным каудильо, придумавшим 18 июля для Кастилии»[416].

С другой стороны, несколькими днями ранее состоялась важнейшая юбилейная конференция, организованная Рамоном Менендесом Пидалем, который в заключение своего выступления на тему «Исконного характера Кастилии» отметил, что «только великодушие может привести народы к прочному мирному сосуществованию». Столь же прозрачным был завуалированный намек именитого историка на просьбы о политической амнистии, содержавшиеся в монархических манифестах. С франкистской точки зрения, было ясно, что у этих бывших интеллектуалов-институционалистов и их покровителей – самого герцога Альбы – не было выбора. Они возвращались к своей идее «умиротворяющей диктатуры» и восстановления утраченного бурбонского рая[417]. По соображениям международного авторитета, диктатор больше не мог избавиться от них насильственным путем, но было очевидно, что он не должен возлагать на них какую-либо ответственность. То же самое происходило и с некоторыми бывшими представителями испанской интеллигенции из организации «Испанское действие» (Acción Española), выступавшими за «Послание дону Хуану де Бурбону», составленное в марте 1944 года и получившее распространение среди профессоров Центрального университета[418]. Натравив на них своих фалангистских псов, Франко отправил зачинщиков как следует поразмышлять в различные места: Хулио Паласиоса – в Альмансу (Альбасете), Хесуса Пабона – в Тордесильяс (Вальядолид) и Альфонсо Гарсию Вальдекасаса – в Альканьис (Теруэль)[419]. Если это их огорчало, они всегда могли, как поет Хавьер Крае в «Мандрагоре», посоветоваться «с доктором Лопесом Ибором», которого он отправил в Барбастро (Уэска), отличное место для стяжания умиротворения и занятий духовными упражнениями. Неслучайно это был родной город амбициозного священника Хосемарии Эскрива де Балагера, который к тому времени начинал продвигаться в высших эшелонах режима.

Недовольство Гарсии Вальдекасаса было исключительно символическим, учитывая его статус основателя FE и первого директора мозгового центра режима, Института политических исследований (IEP), чья деятельность после его ухода летом 1942 года была практически парализована. Однако вскоре IEP должен был вернуть свою роль благодаря новому директору Фернандо Марии Кастиэлье, чье руководство центром позволило ему заложить основу для многолетней карьеры в качестве международного представителя диктатуры[420].

Назначенный на этот пост весной 1943 года Хосе Луисом Арресе, учитывавшим престиж, который обеспечило ему внутри партии пребывание в «синей дивизии», Кастиэлья изначально был убежденным германофилом и с большой неприязнью относился к повороту внешней политики в сторону нейтралитета. Однако, стоило возникнуть предположению, что ход войны неизбежно приведет к поражению Германии, он продемонстрировал отличную способность приспосабливаться к обстоятельствам и в итоге превратил IEP и REP в доктринальные оплоты индивидуализации режима, а также в кузницу кадров, с помощью которых можно было вынести новый имидж на международную арену, особенно в Латинскую Америку.

В этом смысле карьера Кастиэльи, по нашему мнению, является ярким примером сплочения рядов, осуществлявшегося с осени 1943 года различными селекторатами, объединенными в рамках режима. Выживание диктатуры и ее внешний облик были общей целью для всех них, минимальным общим знаменателем, ради которого стоило, как и в 1936 году, закрыть глаза на идеологические разногласия. Этот «своего рода синдром концентрации франкистских националистов и католиков»[421] имел основополагающее значение для окончательной кристаллизации политической личности, непосредственно связанной с диктатурой, воплощенной в ряде фигур, способных сделать совместимыми различные пристрастия, особенно между фалангизмом и политическим католицизмом.

Таким образом, при анализе профиля Кастиэльи неверно идентифицировать его исключительно как католика из-за его юношеской активности в ACNP, как будто его последующий переход в FET и «голубую дивизию» был чем-то несущественным. То же самое происходит с его товарищем по несчастью и соавтором «Притязаний Испании» Хосе Марией де Ареилса, чья первоначальная приверженность фалангизму, в свою очередь, игнорируется, чтобы подчеркнуть исключительно его монархический и демократический уклон в период позднего франкизма. На самом деле оба они наглядно символизировали франкистский синкретизм, а также характерную сочетаемость, индивидуальную и коллективную, пропагандизма и фалангизма, не исключая, что, как группа, те и другие пытались увеличить свою долю власти. И они были не единственными, кто был способен различать «Существенное и эпизодическое», как сам Ареилса в 1944 году озаглавил свою грозную статью[422]. Другие ключевые личности в годы изоляции придерживались той же позиции: Альфредо Санчес Белья, Торкуато Фернандес-Миранда, а также Хоакин Руис-Хименес, систематически причисляемый к католикам, но с юностью и докторской диссертацией, связанными с увлечением идеями Хосе Антонио Примо де Риверы. Неслучайно значительная часть его ближайших соратников – Педро Лаин Энтральго, Антонио Товар, Хоакин Перес Вильянуэва, Антонио Лаго Карбальо – вышли из рядов фалангистов[423].

Исходя из этих предпосылок, доктринеры IEP разработали целый перечень аргументов, призванных продемонстрировать оригинальность и исключительно испанский характер режима. Изложенные по принципу «Отсутствующего» Хосе Антонио, согласно которому человек был провозглашен «носителем вечных ценностей» – то, что теоретически отличало его мышление от государственного культа фашизма и приближало к христианскому идеалу, – эти аргументы были представлены в первую очередь в «Журнале политических исследований». Затем была предпринята попытка распространить их через такие издания, как El Español, возглавляемые Хуаном Апарисио, и прежде всего через газету Arriba, с тем чтобы создать общественное мнение, благоприятное для новой доктринальной ориентации среди фалангистской милиции.

Очень скоро усилия Кастиэльи были вознаграждены доверием высших кругов. В конце июля 1943 года был принят Закон об управлении университетами (Ley de Ordenación Universitaria, LOU), формулировка которого представляла