Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

королевой-матерью», сказанное генералу Кинделану, и признательного: «Послушай, Николас, если что-то пойдет не так, я закончу как Муссолини, потому что я буду сопротивляться до последней капли крови»[449].

Чтобы попытаться предотвратить этот возможный исход, режим укреплял свои институциональные позиции 17 и 18 июля 1945 года. Во-первых, окончательным утверждением в кортесах «Хартии испанцев». В итоговой формулировке были сохранены явно фалангистские концепции, такие как идея «национального сообщества» и «человек как носитель вечных ценностей». Но их позаботились окружить заповедями, изложенными папой Пием XII в его рождественском послании 1944 года под названием «Истинное значение демократий», в котором подчеркивалась идея «общего блага» (предварительное название) и концепция «человеческой личности» – противопоставленная понятию «гражданина» – как «обладателя обязанностей и прав» (раздел I), тем самым намереваясь продемонстрировать «цельный и католический характер демократии» диктатуры. Таким образом, в хартии был закреплен ряд основных гражданских свобод, свойственных любому демократическому государству, но в то же время они не только не получили законодательного развития, но и все их осуществление было обусловлено тем, что они не противоречили «основополагающим принципам государства».

Во-вторых, перестановкой в правительстве, которая, в свою очередь, содержала двойное послание. С одной стороны, она означала конец министерских полномочий для Генерального секретариата FET и JONS, из которого был уволен верный Арресе, чья должность, что примечательно, оставалась вакантна. Уступка, направленная на ослабление тоталитарного имиджа режима, была компенсирована сохранением в кабинете Хирона де Веласко как министра труда, назначением Карлоса Рейнсегуры министром сельского хозяйства и невесть каким по счету перемещением Фернандеса-Куэсты – на сей раз его назначили министром юстиции. С другой стороны, как хорошо известно, уже отмеченным присутствием Альберто Мартина-Артахо на посту главы Министерства иностранных дел. Как мы увидим в следующей главе, Артахо прибыл во дворец Санта-Крус со своей собственной политической программой, которая предполагала быструю реформу режима в корпоративном отношении. Однако с франкистской точки зрения его выбор был рассчитан исключительно на международную публику. Как позже обнаружат многие другие националистические авторитарные режимы, назначение католика в правительство, особенно министром иностранных дел, неизменно обеспечивало кредит доверия.

Однако очень скоро стало очевидно, что прямое вмешательство союзных держав по-прежнему было исключено. Как вспоминали в сериале «Корона», Черчилль не был разочарован, когда считал Эттли «ягненком в овечьей шкуре», по крайней мере в международных вопросах. Несмотря на влияние на лейбористов и следуя советам Виктора Малле, назначенного послом в «эту несчастную страну», новый глава Министерства иностранных дел Эрнест Бевин заявил в августе 1945 года в палате общин, что его правительство не будет предпринимать «никаких инициатив, которые поощряют или поддерживают гражданскую войну». Ни имперские интересы, ни двусторонние отношения не предполагали иного. Трумэн, со своей стороны, руководствуясь внутренними приоритетами, которые были направлены на быструю демобилизацию воюющих войск, высказывался в том же духе:

«Я не испытываю никаких симпатий к режиму Франко, но не желаю принимать участие в гражданской войне в Испании. Войны в Европе было более чем достаточно. Мы были бы очень рады признать другое правительство Испании вместо правительства Франко, но думаю, что этот вопрос должна решить сама Испания».

Спасение империи и восстановление национального единства, в свою очередь, были приоритетами Франции. Было ясно, что последнее, что ей было нужно в этой связи, – начать неопределенную авантюру в соседней стране, чьи проблемы в прошлом уже привели к серьезному социальному расколу. Республиканское дело по-прежнему будоражило левые круги, но не пользовалось такими же симпатиями в консервативной Франции, которая после чистки, очень эффектной по форме – Пьер Лаваль был расстрелян 15 октября, – но довольно поверхностной по сути, предприняла попытку быстро включиться в реконструкцию. Что касается вышеупомянутого участия многих испанцев во французском Сопротивлении, то они уже получили достаточную награду в виде статуса беженцев, предоставленного им правительством 15 марта 1945 года. Некоторые герои-партизаны даже получили французское гражданство. По мнению французов, этого было более чем достаточно. Недаром многие колониальные войска также участвовали в «странной войне» и освобождении, и теперь не было особых препятствий для того, чтобы расправиться с ними – в декабре 1944 года в Тиаруе (Сенегал); в мае 1945 года в Сетифе, Гельме и Херрате (Алжир), – если бы им пришло в голову требовать те же права, которые они отстаивали в Европе. Генерал де Голль не упускал случая напомнить об этом. Так, когда осенью 1945 года его упрекнули в том, что возобновление торговых связей с южным соседом укрепило позиции генерала Франко, его ответ не оставлял места для сомнений: «Испания сегодня имеет экономические отношения с большим количеством государств мира, и это вполне естественно, потому что экономические средства Испании являются частью мировой экономики. Пирит неподвластен декретам»[450].

Сознавая, что чем большим будет энтузиазм по поводу победы, тем сильнее окажется позиция режима, в конце августа 1945 года Карреро Бланко, окончательно утвердившийся на завершающем этапе конфликта в качестве нового придворного советника, направил Франко свой самый знаменитый отчет. «Записки о политической ситуации», написанные тогдашним капитаном фрегата, по своей суровой ясности скорее иезуитские, чем макиавеллистские, в значительной степени представляли собой не что иное, как точную компиляцию уроков, извлеченных с лета 1943 года:

«С последним выстрелом в Тихом океане началась дипломатическая война между англосаксами и Россией […] англосаксы не только не поддержат, но и выступят против всего, что могло бы определить ситуацию советской гегемонии на Пиренейском полуострове. Их интересует и антикоммунизм, но они предпочли бы достичь этого при режиме, отличном от нынешнего. Давление англосаксов на изменение испанской политики, которое нарушит нормальное развитие нынешнего режима, будет тем меньше, чем ощутимее будет наш порядок, наше единство и наша невозмутимость перед лицом указаний, угроз и дерзостей. Единственной формулой для нас может быть только одно: порядок, единство и стойкость»[451].

3 сентября, на следующий день после подписания капитуляции Японии, его предшественник на посту серого кардинала Рамон Серрано Суньер снова появился, чтобы в письме обратиться к своему зятю с просьбой о проведении ряда реформ. В нем опять же присутствовали все элементы, упомянутые два года назад: роспуск – «почетное увольнение» – фаланги; формирование «национального правительства» с «мировыми именами», такими как основатель Регионалистской лиги Франсеск Камбо и известные либеральные интеллектуалы Грегорио Мараньон и Ортега-и-Гассет, который на всякий случай впервые вернулся из изгнания в августе прошлого года; «народного плебисцита» и «Национальной монархии». Он даже отрицал, что все это было формой «стадии Беренгера»[452]. Получив письмо, Франко не мог не заметить, что от него больше не требуют, его снова просят. Рядом с предложенными именами он указал: «Хе, хе, хе». Что касается фаланги, то 11 сентября он запретил приветствие с поднятой рукой. В том же месяце испанские войска были выведены из Танжера, и город восстановил свой международный статус.

Из-за