Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

Следуя линии, обозначенной их политическим лидером, другие влиятельные британские консерваторы поддержали эту позицию. Например, не кто иной, как сэр Уильям Беверидж, принял приглашение поехать в Испанию в конце того же марта 1946 года. Визит был личной инициативой Фернандо Марии Кастиэльи, который прекрасно осознавал, что обещание реализовать более амбициозную «социальную политику» – основу концепции «Государства всеобщего благосостояния», имеющую ключевое значение для восстановления демократической Европы, – было одной из осей мобилизации населения в военных усилиях, и что сам Беверидж был его главным воплощением после того, как представил свой доклад «Социальное страхование и сопутствующие услуги» британскому парламенту в 1942 году[470].

Логично, что социальное обеспечение, предоставляемое франкистским государством, не имело абсолютно ничего общего – ни по объему, ни по самой своей природе, организованной посредством взаимного страхования и основанной на традиционной христианской благотворительности, – с обеспечением, создаваемым в демократических странах. Однако особенно после того, как республиканцы в изгнании присоединились к союзническим принципам, речь шла о борьбе за репутацию режима, а не за его реалии. В связи с этим и в координации с Мартином-Артахо и Луисом Хорданой де Посасом, директором Национального института прогнозирования (Instituto Nacional de Previsión, INP), Кастиэлья в марте 1946 года создал кафедру социального обеспечения в FCPE. Ее торжественное открытие, которое приписывают Педро Кантеро, военному капеллану и национальному советнику по вопросам социальной помощи (опять же одновременно католику и фалангисту), должно было вызвать международный резонанс благодаря присутствию Бевериджа.

В прямой связи с таким пропагандистским явлением, как «военный туризм», и с ныне замалчиваемым приемом деятелей нового континентального порядка власти диктатуры усовершенствовали формулу «визита», которую использовали на протяжении всего периода международной изоляции и даже после него[471]. Внешне простая и до ужаса демагогичная, она тем не менее служила весьма эффективной стратегией: выбиралась подходящая личность, расположенная к режиму, ей направлялось приглашение, обычно личного свойства, а затем ее потчевали всевозможными местными продуктами и заботились о том, чтобы она стала свидетелем, по чистой случайности, какой-нибудь спонтанной демонстрации народной поддержки диктатора. Очарованный посетитель впоследствии свидетельствовал о том, насколько приятным было его пребывание и насколько несправедлива критика в адрес «Испании», автоматически отождествляемой с франкистским режимом. Разумеется, это была не оригинальная стратегия, и применялась она не только в испанском случае, широко используясь всевозможными авторитаризмами, но правда в том, что франкистские лидеры владели ею весьма искусно, что подтвердят в последующие годы группы американских конгрессменов и военных, христианско-демократические политики и голливудские звезды. Проведение этих мероприятий и отбор посетителей, кроме прочего, во многом зависели от отраслевой инициативы и ранее существовавших личных контактов, что стало новой демонстрацией способности политического класса работать автономно под руководством Франко. Следуя духу времени, следующее поколение лидеров-франкистов, хрестоматийным примером которого был Мануэль Фрага, развило эту модель, сместив акцент с политической и идеологической элиты на распространение среди среднего класса посредством массового туризма.

На первый взгляд пилотный проект с Бевериджем сработал безупречно. Шотландский социолог заявил, что его большое путешествие по Испании носило «исключительно личный характер», хотя сам факт его участия предполагал очевидную политическую поддержку продолжения диктатуры. Пользуясь широким освещением в прессе, он прочитал три лекции в аудиториях Центрального университета и CSIC (при содействии Хуана Антонио Суансеса и Фернандеса-Куэсты[472]), посетил окрестности Мадрида и даже стал свидетелем парада Победы 1 апреля, превратившегося в тот год, по словам Пола Престона, в «грандиозную демонстрацию поддержки Франко». По возвращении в Великобританию, столкнувшись с критикой со стороны советских властей и эмигрантских кругов, в различных средствах массовой информации, таких как The Times, Беверидж заявил что его «опыт был необычайно свободным и критическим по отношению к правительству», отметив при этом, что «испанское правительство по крайней мере не совершает […] преступления по подготовке основ будущих войн […] большинство же людей, даже если им не нравится правительство Франко, благодарны ему хотя бы за то, что при нем соблюдается порядок и нет анархистских убийств»[473]. Несколько недель спустя он рекомендовал демократическим странам проявлять больше «дружелюбия в наших отношениях с Испанией», поскольку «в Испании гораздо больше свободы, чем в Польше и России», что может роковым образом измениться с возвращением правительства Хираля, которого он обвинял в военных преступлениях, а значит, «предположение, что возглавляемое им правительство может принести мир в Испанию, является не чем иным, как опасной химерой»[474].

Эти последние заявления были сделаны в связи с изучением «испанского вопроса» СБ ООН. Действительно, по предложению польской делегации от 17 апреля 1946 года эта организация столкнулась со своим первым серьезным решением по вопросу, который представлял взаимные интересы великих держав, и обязана была продемонстрировать, что преодолела неэффективность, характерную для прекратившей свое существование Лиги Наций. В порядке исследования, поскольку еще не существовало устоявшейся доктрины относительно его истинных полномочий, Совет Безопасности должен был принять резолюцию о трениях, вызванных ситуацией во франкистской Испании, и о том, в какой степени они могут привести к нарушению международного мира и безопасности. Такая возможность предусматривалась статьями 34 и 35 Устава ООН, тесно связанными с преступлением «заговора против мира», введенными TMI, именно ими обосновывал свою просьбу Оскар Ланге, авторитетный представитель Польши.

В первой резолюции (СБ ООН 4, 29 апреля) этот вопрос был принят к рассмотрению «с учетом единодушного морального осуждения», которое вызывал режим Франко в различных случаях и инстанциях. Для проведения «новых расследований» по выдвинутому обвинению был назначен подкомитет в составе пяти членов – Бразилии, Китая, Польши, Франции и Австралии, чей представитель лейборист Герберт В. Эватт будет исполнять обязанности председателя, который обязан был сделать выводы в течение месяца. На заседаниях были заслушаны аргументы Хосе Хираля, полностью поддержанного на этот раз баскским правительством Хосе Антонио Агирре и Женералитатом в лице Жозепа Ирла, который пытался доказать, что диктатура представляет собой «угрозу миру, опасность нарушения мира». Представителю республиканской законности, однако, пришлось столкнуться не только с кампанией по дискредитации, которую содержали заявления таких консерваторов, как Беверидж и Черчилль, но также, как это ни парадоксально, с действиями некоторых из тех «либерально настроенных» испанцев, которых называли альтернативой Франко. Так, в частном порядке сам Сальвадор де Мадариага советовал Эрнесту Бевину проявлять осторожность в санкциях против режима, будучи убежден в намерениях СССР спровоцировать новую гражданскую войну[475]. Тем временем 4 мая 1946 года Ортега-и-Гассет открыто разгуливал по мадридскому Атенею. Там под председательством изваяний Франко и Хосе Антонио он не только прочитал одну из своих самых бессодержательных лекций, но и сделал это после своего заявления, что «после периода бедствий и напастей Испании повезло… В то время как почти все другие народы больны, испанский народ, полный недостатков и нелепых привычек, до неприличия здоров»