Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

Так, на севере республиканское правительство в изгнании переехало из Мексики в Париж в том же феврале 1946 года. Испанский вопрос по-прежнему стоял на первом месте в повестке дня ООН, а Хосе Хираль стремился придать организации образ надежности, создав жизнеспособную альтернативу франкистскому режиму. Личными заслугами, такими как включение в свой кабинет Сантьяго Каррильо, представляющего КПИ, и Альфонсо Родригеса Кастелао, представителя галисийского национализма, он продемонстрировал свою способность к объединению. Но прежде всего воплотил политические обещания союзникам, согласно которым послевоенные правительства должны были основываться на результатах свободных выборов, в связи с чем напомнил, что его правительство было единственным «лояльным и законным […] получившим народную поддержку на выборах 1936 года». В связи со всем этим, раздраженный цинизмом демократических стран, которые быстро забывали о своей собственной пропаганде, незадолго до своего приезда он сделал неудачное предупреждение: он хотел, чтобы отстранение Франко от власти произошло мирными средствами, чтобы не «разразилась еще одна гражданская война, но, возможно, мы будем вынуждены прибегнуть к таким крайностям, если демократические державы мира нам не помогут»[462].

На западе также в феврале Хуан де Бурбон высадился в португальском городке Эшторил, превращенном Оливейрой Салазаром в живописный заповедник для глав государств в изгнании, как адмирал Миклош Хорти из Венгрии или Карл II Румынский. Переезд туда сына Альфонсо XIII изначально был согласован с режимом, но на практике все оказалось сложнее, и франкистские посредники безуспешно пытались его отложить.

Как бы то ни было, по обе стороны границы хуанисты вскоре стали заметными фигурами. Почти пятьсот деятелей внутри страны во главе с неугомонным Менендесом Пидалем 13-го числа в честь возвращения на полуостров графа Барселонского опубликовали «приветствие», в котором, помимо прочего, выразили свою уверенность в скорейшем восстановлении монархии. Текст вызвал гнев Франко, который, увидев список подписавшихся, заявил, что их нужно «раздавить, как букашек». Тем не менее он в очередной раз позволил себе выслушать советы своего кабинета. Политические издержки, к которым привели бы чрезмерно жесткие меры на международном уровне, представлялись слишком опасными. Лучше было воспользоваться обычным рецептом: фалангистские псы из SEU сорвали лекции подписавших профессоров, а генерала Кинделана отправили в вынужденный отпуск на Канарские острова. В конце концов, одного Хуана де Бурбона и его морально устаревших советников – помимо Хиль Роблеса, среди них были Педро Сайнс Родригес, Вегас Латапье и граф Родесно – было достаточно, чтобы разрушить его потенциальную репутацию демократической альтернативы любому канцлерству. Когда под воздействием обстоятельств они поспешили представить «Институциональные основы испанской монархии», то сдвиг, с помощью которого они пытались успокоить тех, кто боялся расстаться с Франко (модель представительства была ближе к царской Думе, чем к либеральному парламенту), оказался настолько традиционалистским, что им удалось лишь подчеркнуть политическую несостоятельность бурбонского претендента[463].

Опять же, в США и Великобритании восприятие испанского дела общественным мнением и соответствующими правительствами разделяла пропасть[464]. Там, где первые видели очевидную необходимость свержения последнего европейского фашистского диктатора, вторые не находили оппозиционный вариант, который дал бы им достаточно гарантий. И уж тем более возможность заменить режим, который был не способен вести международную «агрессивную войну», но чья внутренняя дестабилизация могла втянуть континент в новый конфликт. По словам высокопоставленного сотрудника Министерства иностранных дел Великобритании:

«Каким бы одиозным ни был его режим, по сути, Франко не представляет угрозы ни для кого за пределами Испании. Зато гражданская война в Испании породила бы проблемы во всех западных демократиях, что было бы на руку советскому правительству и его сателлитам»[465].

Как ясно показывает это последнее утверждение, зарождающаяся холодная война уже начинала навязывать свою логику при принятии решений и даже привела к тому, что сведение счетов с эпохой фашизма все чаще рассматривалось как обуза, а не как вопрос справедливости. Неслучайно в своем фильме о дополнительных Нюрнбергских процессах «Победители или побежденные?» режиссер Стэнли Крамер вложил такого рода аргументы в уста политических и военных властей, пытавшихся оказать давление на судью, которого сыграл Спенсер Трейси: «Коммунисты продвигаются вперед на всех фронтах […] наше дело – судебные процессы […] но нам понадобится вся возможная помощь». Антикоммунистические полномочия Франко и собственное остаточное значение Испании на мировой политической арене сделали все остальное. Британцам и американцам пришлось преодолеть сопротивление французов, но убедить их также не составило большого труда. Была закрыта пиренейская граница, но не граница с протекторатом Марокко, где генерал Варела старательно поддерживал контакты с новым генеральным комиссаром-резидентом Франции Эйриком Лабонном[466]. Этот старый знакомый, который был представителем французов в Испании чуть более года гражданской войны[467], присутствовал в качестве посла в Барселоне на выступлении Мануэля Асаньи, которым мы открывали первую главу. Но тогда они не прислушались к его предупреждениям, а теперь не испытывали угрызений совести[468].

Так или иначе, 4 марта 1946 года была обнародована трехсторонняя нота, выпущенная правительствами Великобритании, Соединенных Штатов и Франции – отсутствие соглашения с Советским Союзом было уже ощутимым, – в которой подтверждалось, что «до тех пор, пока генерал Франко будет оставаться у власти […] испанский народ не сможет рассчитывать на полное и искреннее партнерство с мировыми державами». Однако для решения этой проблемы никто ничего не предпринимал, поскольку так диктовала доктрина невмешательства «во внутренние дела Испании». Парадоксально, но та же самая доктрина не препятствовала тому, чтобы республиканское правительство в изгнании де-факто было исключено из уравнения. Наряду с уроками, которые державы предписывали испанским подмастерьям демократии в качестве домашнего задания, в ней четко указывалось, какой результат был бы для них единственно приемлемым:

«Патриотически настроенные испанские либеральные лидеры вскоре найдут способы добиться мирного ухода Франко, упразднения фаланги и создания исполняющего обязанности или временного правительства, при котором испанский народ сможет свободно определять тип правления, которое он предпочитает, и выбирать своих лидеров… Вопрос о сохранении или прекращении дипломатических отношений с нынешним режимом в Испании […] будет решен в свете событий и с учетом усилий испанского народа по достижению собственной свободы».

На случай возникновения каких-либо сомнений на следующий день Уинстон Черчилль произнес свою знаменитую речь «Столпы мира» в Фултоне (штат Миссури), в которой фактически предупредил о «железном занавесе», который «опустился на континент», и что «древние государства Центральной и Восточной Европы попадают в советскую сферу», а значит, «за исключением Чехословакии не существует подлинной демократии». Тем не менее, неизменно руководствуясь обязательствами, согласованными в отношении различных зон своего влияния, он делал ставку на решение проблем путем «доброго соглашения с Россией». Что касается «значительного числа стран», где не соблюдались «свободы, которыми пользуется каждый из граждан всей Британской империи», он ограничился замечанием: «Мы не обязаны насильственно