Коммодор - Патрик О'Брайан

– Я сейчас же иду с вами, мистер Смит, – сказал Стивен, и по мере того, как они спускались с палубы на палубу, сдавленные крики пациента становились все более слышными. Приход Стивена принес некоторое облегчение, и Грей немного успокоился, что позволило провести короткий осмотр, – короткий, поскольку сомнений в причине его страданий уже не было, – но как только он откинулся назад, стоны возобновились, и он изо всех сил вцепился в простыню и одеяло, а его тело выгнулось дугой и дрожало от ужасной боли. Стивен кивнул, пошел в аптечный склад, достал нетронутую настойку лауданума (которая когда-то была его утешением и радостью и едва не погубила его, поскольку это была жидкая форма опиума) и несколько пиявок, отмерил такую дозу, что его помощники молча вытаращили глаза, дал им инструкции насчет инструментов и бинтов, поставил несколько пиявок и сказал молодым людям на латыни, что полностью согласен и что, как только пациент будет к этому готов, – если вообще сможет продержаться так долго, – он будет оперировать, вероятно, ранним утром, а плотнику пока следует приготовить необходимый стул: в пособии Арчболда[102] имелся чертеж с размерами.

Он вернулся на шканцы и некоторое время расхаживал там; вечер был чудесным. Эскадра шла на юго-юго-восток под всеми парусами, и с бака "Великолепного", следовавшего за кормой, доносились звуки музыки: там матросы танцевали во время второй собачьей вахты. В какой-то момент доктор увидел в полутьме Киллика, который ласковым, покровительственным тоном сказал ему, что сегодня на ужин будет "отличная утка, сэр", а потом прошел вдоль борта на бак; оттуда он по вантам добрался до фор-марса, этой широкой, удобной платформы высоко над палубой, со сложенными лиселями вместо подушек и великолепным видом на идущие впереди корабли, направляющиеся к Африке под нижними парусами и марселями с одним рифом под небом, на котором уже выступали звезды. Но Киллик был так же равнодушен к звездам, как и к красоте "Лавра", прелестного легкого двадцатидвухпушечного фрегата, шедшего прямо впереди. Он поднялся наверх для назначенной встречи, – в одно из немногих мест на корабле (где пятьсот человек занимали пространство длиной пятьдесят два и шириной не более четырнадцати метров, почти полностью забитое припасами, провизией, водой, пушками, порохом и ядрами), где моряки могли поговорить наедине, – чтобы повидаться со своим старым другом Барретом Бонденом, с которым он едва ли обменялся парой слов с тех пор, как прибыл "Рингл". Киллик с большим неудовольствием посмотрел на молодых матросов, которые тоже сидели там и играли в шашки.

– Свалите-ка, парни, – сказал им Бонден вполне доброжелательно, и они тут же ушли, ведь его авторитет рулевого самого коммодора не оставлял им выбора.

– Ну, как дела? – спросил Киллик, пожимая Бондену руку.

– Все хорошо, братишка, – ответил тот. – Все хорошо, спасибо. А что за канитель на корабле?

– Хочешь знать, что на корабле происходит?

– Да, дружище. Все изменилось. Можно подумать, что на борту сам дьявол или старый Джерви: косые взгляды, ни одной улыбки, офицеры нервничают, а матросы все дерганые, будто завтра судный день или адмиральский смотр. Экипаж, конечно, еще не сработался, когда мы покидали Помпи, но на борту было много старых товарищей, настоящих моряков, и в целом это был счастливый корабль. Что случилось?

– Ну, как бы это... – начал Киллик, подыскивая яркий, даже остроумный короткий ответ, но, в конце концов, отказавшись от этих попыток, продолжил: – ...дело не только в Пурпурном Императоре и его несчастливом корабле, который не смог бы и военный бриг янки захватить, если бы этим бригом командовал не полный идиот; и не только в этом "Великолепном" с его бандой голубков на борту, хотя все это тоже играет свою роль. Нет. Всему этому причиной – домашнее неблагополучие. Это домашнее неблагополучие давит на корабль, и так не самый довольный корабль, что бы ты там ни говорил, с таким количеством совсем зеленых новичков, с кучей насильно завербованных сухофруктов и первым лейтенантом, который слишком болен, чтобы выполнять свою работу. Домашнее неблагополучие.

– Что ты имеешь в виду под этим своим "домашним неблагополучием"? – сурово спросил Бонден.

– Я имею в виду, что капи... коммодор и миссис А. разругались. Вот что.

– Боже всемогущий, – прошептал Бонден, откидываясь спиной на мачту, потому что в этот момент слова Киллика звучали совершенно убедительно. Но через какое-то время он спросил: – А откуда ты знаешь?

– Ну, – сказал Киллик. – Так, кое-что замечаешь. Ненароком то услышишь, потом другое, так и начинаешь догадываться. Никто не скажет, что я сую свой нос, куда не следует, – Бонден промолчал. – И никто не может сказать, что я не забочусь прежде всего об интересах капитана.

– Верно, – отозвался Бонден.

– Ну вот, пока мы были в Ост-Индии, и в этом чертовом Ботани-Бей, в Перу и так далее, миссис А. присматривала за всем, что у нас есть здесь – в Эшгроуве, в Гэмпшире, я имею в виду; и она присматривала за поместьем Вулкомб, которое капитан унаследовал от генерала, потому что мистер Крофт, адвокат Крофт, уже плоховато соображает, в его-то возрасте. Так вот, есть там одна семья, по фамилии Пенгелли.

– Пенгелли. Да, я их помню.

– И у этих Пенгелли было две фермы в поместье, и обе пожизненно арендовал старый Фрэнк Пенгелли, и в последний раз, когда капитан был в Дорсете, как раз перед нашим отплытием, старый Пенгелли сказал ему, что беспокоится об аренде, если он умрет до возвращения корабля домой, беспокоится за свою семью, потому что аренда была на два поколения, и он уже был вторым. А первым его отец был, как понимаешь, – Бонден кивнул. Аренда на одно, два или три поколения была обычным делом и в его части Англии. – Ну вот, кажется, когда капитан уже садился на своего коня, – того большого грязно-серого, помнишь? – он сказал, что позаботится о том, чтобы с молодыми Пенгелли все было в порядке, и старый Фрэнк понял его так, что он имел в виду его сыновей. Но когда старый Фрэнк умер, а это случилось, когда мы не пробыли в плавании и года, миссис отдала Уэстон-Хей его старшему сыну Уильяму, а Олтон-Хилл со всеми