Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

Бородач, поняв, что перед ним живые люди, заглушил трактор, но из кабины вылезать не стал – мало ли что?!

Через час к пристани причалил пароход, матросы спустили деревянный трап, по которому на палубу поднялись Антонина с Егоркой. Чемодан, несмотря на то что Антонина впихала в него еще и холщовый мешочек с едой, не казался уже таким тяжелым. Они стояли с Егоркой на палубе со своим чемоданом и смотрели, как матросы грузили пустые металлические бочки, которые привез бородач.

– Ну, покедово! Кода назад буш? – и бородач, услышав ответ матроса, начал загибать пальцы, считая дни.

Антонина улыбнулась.

– Ну вот, сынок, мы и на пароходе, – произнесла она и почувствовала физически, как тяжелая ноша, которая давила её все эти дни, сползла с её плеч. Антонина расправила плечи. Легкий порыв ветерка заиграл подолом её платья, переметнулся к волосам, которые были скованы заколками, и чуть не сорвал панамку с Егоркиной головы. Антонина схватила панамку:

– Пойдем, сынок, в каюту, поищем место. Ты уже есть, наверное, хочешь?

– Не-а, – мотнул головой Егорка, но пошел вслед за мамой, крепко вцепившись в её руку.

Чтобы попасть в общую каюту, нужно было пройти на корму по узкому проходу между палубными надстройками и ограждением из крашеных металлических стоек и сетки, натянутой между этими стойками, на которых сверху крепились деревянные, отполированные и покрытые лаком перила. В одном месте металлическая дверца в палубную надстройку была не закрыта, и, глянув туда, Егорка замер.

Огромные, поблескивающие металлом задние лапы кузнечиков медленно, но ритмично двигались, набирая частоту сгибания и распрямления, и, казалось, что вот-вот, разогревшись, они оттолкнутся так, что пароход со всем, что было на нем, подпрыгнет на невероятную высоту. У Егорки захватило дух, и он даже немного прикрыл глаза, готовясь к этому прыжку. Но прыжка почему-то все не было и не было. Тогда Егорка из любопытства заглянул внутрь. Из утробы, где поселились огромные кузнечики, шел тяжелый низкий гул, и тянуло горелым маслом и жарким теплом, которое было влажным, насыщенным, обволакивающим.

– Это паровой двигатель. Он паром толкает поршни, а эти рычаги, к которым прикреплены поршни, двигают шестеренки, вон те, с зубьями, а они крутят вал, который, в свою очередь, крутит колеса с лопастями, – сказала громко мама. – Вон, сынок, посмотри. – Она отвела Егорку от машинного отделения и подвела к огромному колесу на боку парохода. – Вот этими лопатками пароход гребет воду, и мы плывем, – улыбнулась Антонина.

– Ух ты, – выдохнул от восхищения Егорка. И легкий порыв ветра бросил ему в лицо облачко мелких брызг, летящих с лопастей огромного колеса. Егорка от неожиданности вздрогнул, но тут же счастливо засмеялся.

Пароход выходил на фарватер и потому послал всему речному миру пару коротких и один длинный гудок, а Антонина с Егоркой, остановившись еще раз, но уже на корме, чтобы полюбоваться водным простором и взглядом попрощаться с уплывающим берегом, на котором волею судьбы и своему решению пришлось им оказаться, увидели лишь трактор с пустым прицепом и с бородачом в кабине. Трактор, казалось, беззвучно, еще некоторое время катил по крутому берегу вдоль реки, пытаясь обогнать медленно набирающий скорость против течения пароход, но вскоре и он свернул с берега в глубь материка, и перед ними раскинулось совсем дикое, без каких-либо намеков на цивилизацию, уходящее к горизонту пространство.

Общая каюта пока не была окончательно затрамбована пассажирами и их тюками, мешками и котомками, но свободных сидячих мест на деревянных скамейках, стоящих двумя рядами, как кресла в кинотеатре, не было. Впереди у парохода было еще много остановок, в том числе в таком крупном населенном пункте, как Колпашево, да и на дебаркадере у Варгатёра тоже всегда было много пассажиров. Поэтому Антонина обрадовалась тому свободному пространству на полу и, выбрав место у противоположной от двери стенки, но прямо напротив двери, которая разделяла большую, во всю ширину парохода, каюту, как раз там, где начинался проход между скамеек, опустила на металлический пол тяжелый чемодан. Сев на корточки, Антонина потрогала крашеный пол, ощутила тепло, идущее от него, и легкую, еле заметную, вибрацию – под каютой находилось моторное отделение, взглянула на пальцы, пальцы не нашли пыли или еще какой-то грязи на отдраенном матросами полу, открыла чемодан и, немного поразмышляв, вытащила из него холщовую сумку с едой и свое пальто.

Женщина, сидевшая на скамейке, обнявшись с большим мешком из-под картошки, видимо, редко, а может, в первый раз совершавшая столь дальнюю поездку, настороженно-подозрительно смотрела на Антонину с Егоркой, на их большой чемодан и особенно на пальто, которое было вынуто из чемодана.

«Ох уж эти городские, умело отвлекают, не зря про них еще дед сказывал! Да еще и пацана науськивают! Да, все так и есть: пока эта цыганка – эка как вырядилась: в платьишке, да белых носочках, пальтом своим машет, пацан и дело сделает – сцапает! Не дам!» – думала женщина, еще крепче вцепившись в свой мешок. От этих потуг толстый платок съехал у нее с головы, прикрыв один глаз. Но и с одним глазом она многое могла: «Главное, пацаненка не пропустить!»

Антонина глянула на женщину с мешком, вспомнила, как она сама с картошкой ехала из деревни в Новосибирск, улыбнулась и, свернув в два раза повдоль пальто, подкладом наружу положила его на пол, усадила на него Егорку и, закрыв на замки чемодан, тоже села на пальто рядом с сыном. Подумав, сняла туфли, поставила их у металлической стенки и принялась разбирать холщовый мешочек с едой. Кроме нарезанного белого, еще пахнущего печкой хлеба с хрустящей корочкой, и порезанного ломтиками копченого муксуна в котомке была отваренная круглая картошка, сливочное масло, упакованное в плотную бумагу, щепотка чая и кусочки сахара.

– Ну, баба Вася постаралась! – сказала с благодарностью в голосе Антонина. – Давай, сынок, перекусим, а потом я схожу за кипятком – чаю попьем.

«Имена у них, у цыган, странные – ишь, баба Вася! И пацан, кажись, ворованный – белобрысенький, не чета ей – вон черны кудри распустила!» – подумала женщина с мешком, увидев Егорку без панамки. – «Хотя нет, кожа-то у него смуглая, цыганская!» – маялась женщина.

Пароход, набрав крейсерскую скорость, ритмично работал, не делая ни резких поворотов, ни стуча на стыках рельсов колесами, как паровоз, ни подпрыгивая на ухабах, как телега, плавно шел против сильного течения, убаюкивал. И женщина с мешком, со сползшимся платком на глаза, совсем было уже уснула, ослабив цепкость рук, и, мешок, почувствовав свободу, начал, так же как и