Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

– Женщина, ставьте мешок рядом с нашим чемоданом, пока место есть! А то дорога слишком долгой покажется с ним на коленях.

Неопределенного возраста мужик, сидящий рядом, беззвучно усмехнулся в бороду.

– Она уже, считай, двое суток не ест, не спит, сидит обнявшись с ним!

– А тибе чаво? – встрепенулась женщина.

– Чаво-чаво, расчавокалась! Не позорься! Говори правильно! А то девушка приезжая подумает, что у нас тут все так говорят. А у нас, в Сибири, самый чистый русский язык. Это в Москве – акают, а в Вологде – окают, а на Волге – чавокают, – поняв, что его слушают, начал, не торопясь, рассуждать мужик.

– Так, значит, ты оттудова? – Женщина попыталась отодвинуться от мужика.

– Откуда оттудова?! Отсюдова я, – передразнивая, сказал мужик. – Просто у нас в Нарыме разный люд бывал. С людьми разговаривал, а не сидел, как ты с мешком.

– Я знаю. Мы сами отсюда. Из Варгатёра, – сказала Антонина.

– Так это еще за Колпашево плыть.

– Да здесь были с сыном по делам, – улыбнулась Антонина.

– У бабы Васи, – сказал громко Егорка.

– У хорошей женщины были в гостях. Василисой Васильевной зовут, живет в поселке леспромхоза… Не присмотрите за ребенком – кипятка наберу? – спросила Антонина.

– Как не присмотреть? Присмотрим, – сказал неопределенного возраста мужик и, взглянув на женщину с мешком, усмехнулся в бороду.

После чая потянуло в сон, и Антонина с Егоркой растянулись на пальто, подсунув под головы чемодан вместо подушки. Для Егорки чемодан был подушкой неподходящей, он опустился на мягкую мамину руку и уснул. А Антонине в самый раз, и она, несмотря на продолжающийся еще день, крепко уснула. И снился сон про прошлую её жизнь.

14

В конце октября день в сибирских широтах стремительно шел на убыль, и это было особенно заметно по вечерам. Летом, когда Антонина с Шурой возвращались по не освещающимся фонарями закоулкам домой, если уже и не светило солнце, но было еще совсем светло – это же не тропические широты, где черная тьма приходит сразу за уходящим за горизонт светилом. А в октябре уже было все по-другому. Особенно в тот час, когда Шура выходила на работу во вторую смену и закрывала гастроном.

В те дни, а точнее, в вечера, если сестру не провожал Александр Федорович, Антонина задерживалась на работе насколько это можно было сделать, а потом ждала сестру в привычном уже для них месте, на Красном проспекте, который хоть не ярко, но освещался уличными фонарями и по которому даже в столь поздний час спешили прохожие.

Вот и в тот злополучный вечер, который резко изменил их жизнь, Антонина с Шурой встретились на Красном проспекте и поспешили домой, на съемный угол, к которому они уже привыкли за столько лет так, что называли его своим «домом».

Большие перемены в жизни только на первый, не посвященный со стороны взгляд происходят резко и неожиданно. Но на самом деле это не так. Перемены в жизни Шуры и Антонины уже назревали давно, им были уже сделаны предложения «руки и сердца», и оставалось только за формальным заключением брака, за свадьбой, после которой они должны были разъехаться со съемного угла: Шура – в комнату Александра Федоровича, которую ему уже выделили от завода, но в которую Шура пока не переезжала, и даже не по причине того, что брак был еще не зарегистрирован – в конце концов, Александр Федорович мог пока поспать и отдельно, на полу, а из-за Тони. Шуре очень не хотелось оставлять сестру одну в съемном угле – было у нее какое-то нехорошее предчувствие из-за тех странных знаков внимания, которые, особенно в последнее время, стали уделять её сестре и сама хозяйка дома, и её младший сын. Взять хотя бы эту историю с дареными туфлями, которые Тоня так категорически не стала носить и которые, сказав, что унесут туфли на работу, Шура с Тоней выбросили в Обь…

Так вот, в тот вечер, лишь свернув с Красного проспекта в темные закоулки, Шура боковым зрением заметила странную фигуру, которая двигалась на отдалении от них, но на видимом расстоянии. Шура толкнула в плечо сестру, приложила палец к губам: «Тс-с!», сделала вид, что в туфлю что-то попало, наклонилась, посмотрела назад – никого не увидела, для блезира вытряхнула туфлю, надела её, и они пошли дальше. Когда дошли до первого переулка, который был им и вовсе не по пути, они свернули в него, быстро пробежав несколько домов, они остановились, присели за узким палисадником из штакетника, затаились – никого не было.

– Показалось, – шепотом произнесла Шура. Но на привычный маршрут они возвращаться не стали, решили дальше пройти по переулку и свернуть на параллельную улочку. В этих не хоженых ими местах, казалось, было еще темней, и сердца их бились сильней, но не только от страха, но и от того, что они просто так сдаваться не хотели, были готовы к борьбе за свою жизнь.

– Если что – громко кричи, выйти навряд ли кто выйдет, но… И бей каблуком, старайся в глаз! – шепотом поучала сестру Шура.

– Как? – спросила Антонина.

– А вот так: сними туфлю, зажми в руке за носок и бей со всего маху!

Теперь замерла Антонина:

– Тс-с! – Она поднесла палец к губам.

Они уже в открытую смотрели назад, но в такой кромешной тьме разве что-нибудь разглядишь?

– Видела? – еле слышно спросила Шура.

Антонина закивала головой.

– В капюшоне, в плащ-палатке! – так же еле слышно произнесла она.

– Так дождя же нет! Значит…

И они побежали, уже не разбирая дороги и не опасаясь больше никого, только лишь бы оторваться от преследования. Они петляли по улочкам-переулкам, и вдруг из-за туч вышла желтая яркая луна, и стало так светло, что их фигуры стали отбрасывать тени, и эти тени бежали рядом с ними, а когда они сворачивали в очередной переулок, – впереди них. И стало уже не так страшно, и в какой-то момент им показалось, что в этот раз они спасутся. Тем более уже и дом был не так далеко!

И тут впереди они увидели две фигуры, которые двигались им навстречу не спеша, не выпячиваясь, почти беззвучно, но с какой-то звериной уверенностью. Антонине показалось что-то знакомое в этих фигурах, в этих бесшумных, но стремительных движениях, но Шура, сообразив быстрее, резко остановила сестру рукой, не дав ей броситься к этим «спасительным» фигурам, сестры попятились, прижимаясь к заборам, пока