Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

не протиснулись в сбитую из досок калитку размером с человеческий рост, которая каким-то чудом оказалась не запертой. Оказавшись во дворе частного дома, Шура нащупала щеколду, неслышно её накинула, потом так же тихо сдвинула деревянный брус-засов, который не позволял открыть ворота. Теперь засов заблокировал и калитку.

– Они? – еле слышно спросила Антонина.

– Они, – кивнула Шура.

– А тогда там кто? – спросила Антонина.

Шура пожала плечами. Сестры, затаив дыхание, смотрели в щелки калитки. Две фигуры, словно тени, неслышно поравнялись с калиткой. Старший, который был чуть повыше ростом, затягивался папиросой, зажатой в кулаке, дым выпуская узкой струйкой вниз, в сторону от себя, младший играл финкой, перекидывая её из одной руки в другую. Вдруг они остановились. Шура с Антониной замерли.

Старший затушил пальцами папиросу, сунул окурок в карман, тряхнул рукавом, из которого выпала финка, привычным движением поймал её за рукоятку, сказал:

– Эй, фраерок, закурить не найдется?

Человек в плащ-палатке, а это был именно он, к кому обращались с просьбой закурить, остановился, но ничего не ответил. Его лица из-за тени капюшона нельзя было рассмотреть, а вот еле уловимое движение руки под плащ-палаткой Шура увидела. Антонина от страха перестала дышать.

Еле слышный щелчок взводимого курка братья с финками не расслышали, потому что в это время младший спросил:

– Фраерок, а плащ поносить не дашь?!

Человек в капюшоне и в этот раз не ответил.

Младший сделал шаг чуть левее, оставляя место для нападения старшего брата, взмахнул финкой, чтобы пугануть фраерка, но тот не шелохнулся, поняв их тактику, и выжидательно смотрел на старшего. Бандит не ожидал, что фраерок не будет уклоняться от удара финкой, и пропорол на уровне плеча плащ-палатку и зацепил само плечо.

– Погодь, братишка, не порть имущество! – прошипел старший и прыгнул к фраерку, намереваясь ударить его ручкой финки по фиску.

В этот раз человек в капюшоне хладнокровно, в последний момент, сделал шаг назад, откинул полу плаща.

Сухие пистолетные выстрелы прозвучали один за другим. Первая, предупредительная, пуля ушла вверх, вторая вошла в глаз нападавшего, застряв на выходе в затылочной кости. Старший по инерции повалился на стрелявшего, а младший, взревев:

– Ах ты, сука позорная! – И тоже кинулся на фраерка.

Третий выстрел прозвучал так же сухо, метнувшись и сразу же загаснув в ближайших дворах. Человек в капюшоне, держа наготове руку с пистолетом, склонился над упавшим, потрогал второй рукой пульс на шее – пульса уже не было, значит, пуля попала ему прямо в сердце, подошел к первому нападающему, внимательно на него глянул, плавно спустил курок пистолета, сунул его под плащ-палатку и, развернувшись, растворился в темноте переулков.

Антонина с Шурой стояли какое-то время в оцепенении от увиденного, потом внутри дома, за калиткой которого они укрылись, послышалось какое-то шевеление, шаги.

– Бежим отсюда, – сказала Шура и, отодвинув засов, подняла щеколду. Чтобы не брякать щеколдой калитку, закрывать не стали – только плотно прикрыли и бросились бежать.

Уже подбегая к дому, Шура остановилась и, еле переведя дыхание, сказала:

– Ох, какая же я дура! Знала же, я знала, чем они промышляли!

– Были только догадки, – сказала Антонина, успокаивая сестру.

– Все их «ночные смены», торговля шмотками на барахолке, а эти туфли?! На них же была кровь той убитой девушки! – заревела Шура.

– Потому ты их и выбросила в Обь?

– Да! Почувствовала!.. Ну, дура, я дура! Сразу надо было съезжать с квартиры, как только эти её сынки, из лагеря откинулись!

– Ты думаешь, хозяйка все знала?

– Да! Я думаю, что она у них за главную!

– И что делать будем? Может, в милицию обратимся? – спросила Антонина.

– Да ты что?! Хочешь, чтобы и нас замели? Ни в коем случае! Молчи! Молчи до скончания дней своих! Поняла? – Шура сделала паузу. – Значит так: сейчас возвращаемся домой… – Она сплюнула от слова «дом». – Тихо собираем вещи, а утром благодарим хозяйку и съезжаем.

– Поняла, – сказала Антонина и, пересиливая себя, пошла вслед за сестрой «домой».

Всю ночь, конечно, сестры не спали, а лишь забрезжил рассвет, быстро собрали вещи, которых оказалось немало – четыре огромных тюка.

– Ну, куда же вы? – огорчилась хозяйка. – Я к вам привыкла, как к родным. – Тем более, у вас еще уплачено на две недели вперед, поживите!

– Извините, что заранее не предупредили – комнату надо занимать, пока другим не отдали, – соврала Шура.

– Понятно, нельзя рот разевать – брать надо свое!.. И моих что-то долго с ночной смены нет, чтоб помочь с вещами. – Хозяйка в плохом предчувствии схватилась рукой за сердце. – Ох, тяжело как-то расставаться!..

В жизни часто так бывает, что порой загадки кажутся трудными и неразрешимыми. А когда открывается правда, то и думаешь: «И почему же я такой дурак, что раньше не догадался?! Все же так просто!» Но в раскрытии загадок подводит часто субъективный фактор, когда хороший человек думает и о других хорошо. Судит по себе. И как можно убивать людей из-за шмоток каких-то? Ведь человеческая жизнь бесценна! И эта незыблемая моральная догма затмевает белым туманом мозг, который бы и выдал верное решение, сопоставив все факты, намеки, обрывки фраз… Но, когда этот белый туман развеивается, наступает прозрение, шок, в котором коришь себя самыми последними словами и даешь себе слово, что такое больше никогда не повторится. И человек ищет опору в себе, в окружающих. И, когда не находит, обращается к Богу.

Так и Шура с Антониной, измаявшись от страшных ночных событий, от бессонной ночи, от тяжелого в психологическом плане расставания с хозяйкой дома, от переноски тяжелых тюков с вещами, увидев позолоченный купол храма с позолоченным крестом на маковке, который как бы раньше и не замечали, вдруг остановились:

– Господи, и за что же ты посылаешь мне такие тяжелые испытания? За что?.. Ну, ладно я? А сестрёнке-то моей зачем? Ей-то за что? – заревела Шура, крестясь и кланяясь в сторону храма…

Антонина тоже неумело перекрестилась – не приучена она была к этому – к тому времени, как от рождения она что-то стала запоминать, молельный дом в деревне, построенный её дедами, новые власти сначала превратили в колхозный склад, а потом и вовсе сожгли. Говорили, что молния попала.

– Прости, Господи, нас! Меня и мою сестренку Шуру! Прости нас за все, что мы, дуры глупые, по недомыслию нашему натворили! – Антонина крестилась и плакала.

А потом они сидели на тюках и, обнявшись, ревели. Пока не выревели все слезы, которые текли из глаз, а омывали их души.

И вдруг с самых небес на серую землю начали падать кристально-белые крупные