Змей Севера - Гордон Догерти

— Она будет в безопасности, — сказал Сура рядом с ним. — Она умная.

Паво неубедительно улыбнулся другу.

— Слишком умна для своего же блага.

Затем они замедлили ход, так как колонна сузилась, чтобы просочиться через хлипкий на вид деревянный мост. Сооружение было переброшено через реку Бели Лом — узкий, извилистый и глубокий поток, крутые берега которого поросли густыми зарослями ели и бука. Паво нахмурился, увидев, как Галл отправил группу из пяти легионеров из головы колонны в тыл, где они остановили возницу медленной и громоздкой повозки в самом хвосте. Он смотрел, как повозка затормозила у северного предмостного укрепления, и легионеры начали выгружать ее содержимое: мотки веревки и деревянные брусья. Снаряжение казалось знакомым, но он не мог точно вспомнить, где видел его раньше.

Тут его ткнули локтем в грудь, и он снова развернулся лицом вперед.

— Мы, должно быть, близко, смотри, — Сура указал на столбы дыма, поднимающиеся за ближайшим холмом; он молился, чтобы это был дым домашних очагов.

Паво впился взглядом в эти струйки. Живот сжало, а мочевой пузырь налился тяжестью — обычная прелюдия к любой битве.

— Может быть, посол еще сможет найти дипломатический путь, чтобы оттащить Фритигерна от края пропасти?

Сура поднял глаза.

— А? Сальвиан? Сомневаюсь, что ему представится такой случай. Время разговоров прошло.

Паво покачал головой.

— Я не уверен. У Фритигерна все еще доброе сердце. Если его удастся убедить поговорить, шанс может быть.

Они маршировали, пока склон холма не ушел вниз, открывая вид на зеленую равнину, подернутую инеем, но, к счастью, свободную от снега. На востоке холмы сходили на нет, обнажая далекие синие воды Понта Евксинского. На западе лоскутное одеяло пашен жалось к возвышенностям, перемежаясь чащами соснового леса. Затем в поле зрения возникла мерцающая известняковая громада Маркианополя с его высокими, крепкими стенами и башнями, на которых выстроились стойкие, но малочисленные легионеры-лимитаны. Это зрелище согрело бы сердце любого римлянина, если бы не рой тысяч и тысяч воющих готов, облепивших подножия этих стен.

Внутри кольца стен теснились купола и красные черепичные крыши — признак того, что город в последние годы приобрел значимость. Церковный купол возвышался над всеми остальными; золотой крест Хрисмон устремлялся в ясное небо. Паво подумал, не дрогнут ли христиане среди готов, окруживших город, при виде этого символа. Но вперед уже передавали лестницы из бревен и лоз, прислоняя их к стенам и дотягиваясь до зубцов. Готы были взвинчены и ждали лишь приказа, чтобы обрушиться на город. Перед главными воротами верхом сидел Фритигерн, и, как всегда, рядом с ним был Иво. Эта пара, казалось, осыпала бранью стражу на стене, жестикулируя в сторону высокой арочной, обитой железом створки ворот, запертой наглухо. Затем, чтобы усилить голос своего лидера, готы издали такой яростный рев, что земля содрогнулась, а многие новобранцы вжались в плечи. Затем все резко стихло, стоило Иво поднять руки.

— Империя предала нас! — проревел Иво. — Они обещали нам еду и заставили маршировать из последних сил. Римляне должны быть наказаны!

Приближаясь к готам, Паво заметил, что Лупицин и его всадники замедлили ход, отставая от колонны. Он нахмурился, видя лицо комеса, искаженное страхом, и его костяшки пальцев, побелевшие и дрожащие на поводьях. Затем Лупицин заерзал в седле, словно готовясь к…

— О Митра, нет! — выдохнул Паво, осознав происходящее.

* * *

Кровь застыла в жилах Лупицина, и паника затопила его сердце, когда он уставился на ревущих готов, запятнавших равнину и сжавших город словно удавка. Их так много. Так много острых клинков. Они изрубят нас на куски. Они срежут плоть с моих костей!

В тех немногих битвах, в которых ему довелось участвовать, шансы никогда не были столь мрачными, и ему всегда удавалось оставаться в безопасности, укрывшись в самых задних рядах. Победы и выживание вознесли его на нынешний пост. Но сегодня спрятаться не удастся, понял он, и его конечности задрожали. А его запятнанная репутация, без сомнения, переживет его самого. Позор и насмешки, сопровождавшие начало его карьеры, станут его наследием.

В этот момент он почувствовал прилив сожаления. Почему он позволил горечи своего детства преследовать его всю жизнь, словно мерзкая вонь? Почему, о почему он не проигнорировал насмешки отца и не выбрал карьеру в сенате, несмотря ни на что? Он вспомнил тот день из детства, на берегу за городом Одессус, когда он впервые увидел отвращение в глазах отца к своей трусливой натуре. Он счастливо играл в песке, собирал ракушки и плескался на мелководье. Затем хмурый курносый мальчишка затеял с ним драку, толкая его ладонями. В тот день Лупицин впервые ощутил ужас: дыхание перехватило, кожа стала липкой и холодной, разум захлестнуло смятение. Он посмотрел на отца, сидевшего неподалеку на гальке и хлещущего вино бурдюками; лицо родителя было красным от пьянства и солнца.

— Помоги! — закричал он, протягивая руку к отцу.

— Дерись, ты, трус! — вот и вся помощь, которую он получил.

Курносый мальчишка повалил его на землю и осыпал градом ударов, не встречая сопротивления. Когда наконец мальчишке стало скучно и он ушел, Лупицин прищурился сквозь распухшие веки, чувствуя металлический привкус собственной крови, стекающей по горлу. Отец стоял над ним, ухмыляясь, и от его дыхания разило перегаром.

— Ты мне не сын, если не умеешь драться, трус!

Что-то защипало в глазах Лупицина, и он почувствовал влагу. Затем реальность отогнала воспоминания прочь, когда голос юдекса Фритигерна пронзил воздух.

— Ваш император даровал нам доступ к вашим хорреа и всему зерну, что в них хранится, так что открывайте ворота, или мы вышибем их с петель. Не воображайте, что сможете противостоять моим армиям. У нас может не быть осадных машин, но у меня достаточно людей, чтобы разобрать ваши стены голыми руками. И когда мои люди обрушатся на ваш народ, я больше не смогу отвечать за то, что с ними станет.

От этих слов у Лупицина перевернулось все внутри. Он понял, что он и его всадники отстали, в то время как марширующие легионеры держали темп, заданный трибуном Галлом. Когда колонна приблизилась к тылу готской массы, воины развернулись, напрягшись и приготовившись к схватке, выставив перед римлянами стену копий. За ними стояли готские женщины, дети и старики — изможденные, бледные, с глазами, обведенными черными кругами; их обычно ухоженные волосы были спутаны и грязны. От них опасно разило отчаянием.