Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

Поэтому Элис не знала, что делать с его упорным молчанием. Лучше бы он кричал, бушевал, ругался или молотил кулаками. Что угодно лучше этой каменной обиды.

— Мы можем поговорить? — Голос прозвучал совсем тихо. — Мёрдок?

Он не повернул головы.

— Я ведь не смогу тебе помешать, правда?

— Прости за то, что случилось там.

— Неужели?

Горло сдавило.

— Я не хотела… Я просто посмотрела вниз, и…

— И яблоко само прыгнуло тебе в руку? — Питер фыркнул. — У нас был план, Ло. Всё было так просто.

— Я знаю, я просто…

— Просто обрекла меня на смерть? Ради забавы?

— Я не хотела… я не знала…

Питер смотрел на неё, скрестив руки и ожидающе подняв бровь, будто говорил: Продолжай.

Но какое объяснение она могла предложить? Это была её рука. Это было зелёное яблоко.

— Иногда… — Элис едва могла говорить. Она не знала, как описать случившееся. Никогда прежде никому об этом не рассказывала; так долго притворялась, что проблемы не существует, потому что признать её — значило сделать реальной, а это было немыслимо. Мой разум сломан, я не могу его починить, не могу отличить явь от снов — это было неправдой. Если бы это оказалось правдой, Элис не смогла бы жить.

— Иногда я пытаюсь думать, и всё разом начинает орать, и я не понимаю, где нахожусь, что делаю…

— Что ты пытаешься мне сказать, Ло? — насмешливо спросил он. — Что из-за татуировки ты становишься тупой?

Она вздрогнула.

— Что не способна выполнить простейшие указания? Или просто хотела моей смерти?

— Я не это…

— Но вдумайся в собственные слова, — резко сказал Питер. — Ты взяла зелёное. Ты бросила бы меня в ловушке. И даже если потом передумала, этот вариант ты всё равно обдумывала. Ты хотела, чтобы я умер.

— Я не…

— Но на деле именно этого ты и хотела!

— Я этого не хотела! — вскрикнула она. — Я не знала, не могла понять… я просто… боялась, что ты поступишь так же.

Он вскинул руки.

— С какой стати ты вообще так решила?

— Твоя записная книжка, — беспомощно произнесла она. — Я увидела там заклинание обмена…

— Обмена? — Его глаза округлились.

— Ты подумала, что я обменяю тебя?

— А что ещё это могло значить, Мёрдок? Как я должна была это понять?

Питер покачал головой. Элис ничего не понимала. Лучше бы он выглядел виноватым: тогда её версия хотя бы обрела смысл и все карты оказались бы на столе. Тогда они хотя бы стали явными врагами и у неё появилось бы основание его ненавидеть. Но Питер казался ещё злее, чем прежде.

— Ты считаешь меня таким человеком? Думаешь, я способен… способен обменять твою душу, словно ты ничего не значишь?

— Не знаю. — Элис почти не слышала собственного голоса. — Наверное, я не знаю, что о тебе думать. Не знаю, на что ты способен.

Едва слова слетели с губ, она поняла: ничего хуже сказать не могла.

— Господи Иисусе, Ло. — Питер по-прежнему на неё не смотрел. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь.

Так расскажи мне, хотелось ей крикнуть. Если бы мольбой можно было разбить его скорлупу; если бы достаточно долгие и настойчивые просьбы могли заставить его быть с ней откровенным. Но теперь пропасть между ними казалась необъятной, а все приходившие на ум слова — совершенно ничтожными. И всё же Элис должна была попытаться. Она уже открыла рот, лихорадочно ища верные слова, когда Питер заговорил.

— Знаешь, я думал… — Он сглотнул. — Не знаю. Почему-то всё ещё считал, что ты не такая, как он.

Лучше бы он ударил её кулаком в лицо.

Что-то с глухим стуком перевалилось через борт.

— Ужин! — Элспет вскарабкалась на палубу, нагнулась и подняла добычу.

— Вам повезло. Совсем свежие!

Элис моргнула, глядя вниз. На палубе лежали три жирные крысы, связанные бечёвкой.

— Разведи огонь в печке. — Одной рукой Элспет указала Питеру на печку, другой достала мясницкий нож.

— Спички под крышкой.

Не сказав ни слова, Питер подчинился. Элис осталась на месте, крепко прижав скрещенные руки к рёбрам. Между ушами стоял страшный гул. Она боялась пошевелиться: была уверена, что стоит разжать руки — и она разобьётся.

Элспет не замечала их страданий и весело болтала, разделывая крыс ножом.

— Здесь в основном попадаются крысы. Ещё кроты. Всё роют и роют, пытаются узнать, куда смогут добраться. Логично, что в конце концов они оказываются в Аду. Пауки тоже, но их не съешь. — Она вдавила большие пальцы в плоть и рванула шкуры, которые отделились с ужасным треском. — Кости оставьте мне. Они такие крошечные и самых разных форм… Обычно мясо я выбрасываю. Крысы мясистее, чем выглядят; вы наедитесь досыта.

Вскоре крысы уже жарились на вертеле над огнём. Пока они чернели и потрескивали, Элспет долго хлопотала, расставляя тарелки и столовые приборы на шатком складном столике, вытащенном из-под вёсел.

— Нашла этих красавиц несколько лет назад у берега Желания. Обычно тарелки попадают сюда треснутыми, по кусочкам, но эти… эти целые. Правда, прелесть? — Она замолчала и заметила тревогу на их лицах.

— Да ешьте же. Это не адская пища, она безопасна.

Элис вспомнила скромные званые ужины в аспирантских квартирах. Готовить дома, вместо того чтобы есть в трапезной, не имело смысла: еда там была, может, и не вкуснее, зато точно обильнее. И всё же им нравилось принимать друг друга. Было что-то жалко-трогательное в том, как они хвастались приобретениями из благотворительных лавок, как Белинда заставляла всех восхищаться фарфоровым молочником с котёнком — слегка надбитым, — когда они собирались у неё пить чай. Никому не хватало денег ни на одинаковую посуду, ни на настоящий стол, ни даже на скатерть, но они всё равно с гордостью передавали по кругу дешёвый портвейн из «Сейнсберис»: сам факт, что у них есть портвейн, уже был роскошью. Однажды на первом курсе Элис нашла в «Оксфаме» настоящий серебряный соусник, и в апреле они все сидели у неё на полу и ели грибную подливу. Было приятно позвать гостей, поиграть в хозяйку и притвориться настоящей взрослой.

Поэтому из вежливости она приняла дымящуюся крысиную ножку. Но затем желудок взял верх: Элис вообще отбросила приборы и впилась ртом в тушку, чтобы зубами подобраться к мясу между костями.

— Вот так. — Элспет положила Элис на тарелку ещё мяса.

— Не забывай пить. Правда, лучше?

Элис стало гораздо лучше. Туман в голове рассеивался. Это была первая домашняя еда за целую вечность — на кафедре она жила