Приказ Шарпа - Бернард Корнуэлл

Внезапно до него дошло, что он уже давно не слышал выстрелов французских пушек, и он прикинул, что его стрелки, в первую очередь Дэн Хэгмен, сняли канониров. Он подтянулся еще на одну перекладину, отважившись бросить быстрый взгляд вверх, и увидел, что осталось всего два-три фута. Лестница заканчивалась примерно в футе от верха стены, и последние несколько перекладин будут самыми трудными. «Первый, кто лезет, по сути обречен», — вспомнил он слова, сказанные ему веселым шотландцем, когда они наблюдали, как красномундирники лезут на стены Ахмеднагара. Французы знали, что здесь лестница, знали, что по ней лезут люди, и могли ждать за парапетом с заряженными мушкетами и примкнутыми штыками. А у Шарпа был только палаш, неловко болтавшийся на запястье. Он попытался повернуть руку, чтобы схватить эфес, но не смог повернуть ее достаточно далеко. Ему бы сейчас семиствольное ружье Харпера, подумал он. Ему бы сейчас побольше ума. Он умрет здесь, но, по крайней мере, его смерть, возможно, даст следующему человеку на лестнице шанс перемахнуть через стену, пока враг перезаряжается.

Тут совсем рядом справа грохнул взрыв, и его тело садануло порывом воздуха, а острые осколки чугуна пронеслись над ним и под ним. Один ударил в ранец, другой впился в правое бедро, вызвав внезапную острую боль. Он услышал крики над головой и понял, что канониры Эль Сасердоте пытаются помочь ему, заряжая двенадцатифунтовки гранатами. И эти испанские канониры были хороши. Искусный артиллерист обрезал фитиль гранаты до нужной длины, так что снаряд не взорвался ни раньше, ни позже, а едва не снес самого Шарпа с лестницы. Он снова вывернул руку, чуть не выронив палаш, но вовремя дернул ее вверх. Скорость, подумал он. Вот что сейчас его лучший друг. Последние несколько перекладин он одолевал мучительно медленно, потому что лестница стояла почти вертикально к каменной кладке, и зацепиться было неловко и опасно. Он глянул вниз и увидел карабкающихся за ним красномундирников.

— Уже почти, парни, — прохрипел он и снова посмотрел вверх.

Он двигался к одной из амбразур в стене, проему шириной около двух футов между зубцами. Пули стрелков били в эти зубцы, высекая облачка каменной пыли. Шарп подумал о красномундирниках, штурмовавших стены замка в Бадахосе, стены втрое выше этой. Как, черт побери, они это сделали? Не просто взобрались, а победили. И что, черт возьми, делают французы над ним? Он ожидал, что на него сбросят еще восьмифунтовые ядра, а может, даже гранату с опасно коротким фитилем, но, кроме приглушенных криков, ничего не было слышно. Может, там ждет человек с топором, готовый ударить, как только покажется его голова? «Христос, — подумал он, — до чего же страшно». Он был в ужасе. Но одно он знал о страхе наверняка. С ним нужно бороться. Храбрость заключалась не в отсутствии страха, а в умении его побороть, а для этого ему нужна была надежная опора для ног, рывок вверх и пригодное к бою оружие.

Сначала палаш. Обе ноги теперь упирались в одну перекладину, и лишь носки сапог держали его вес. Левой рукой он вцепился в верхнюю ступеньку, а правой вонзил палаш плашмя в щель между перекладиной, на которой стоял, и каменной стеной. Осторожно он высвободил руку, молясь, чтобы палаш не качнулся и не упал, но тот держался крепко, и Шарп сумел обхватить рукоять. Он выдернул клинок. Теперь им можно было драться.

И тут прямо над ним появился француз, рухнув на его кивер и сбив его набок. Шарп не мог высвободить руку, чтобы поправить головной убор, съехавший на самые глаза, но, ткнувшись кивером во француза, заставил его съехать назад и вверх, на лоб. Тут же его лицо залило кровью, и он уставился в мертвые глаза врага. Кровь хлестала из его рта, который превратился в зияющую дыру, поглотившую его щеки и нос. Первой реакцией Шарпа была брезгливость, но затем он понял, что в человека выстрелили сзади: мушкетная пуля или осколок гранаты вошел в основание черепа или в шею и разворотил выходное отверстие, из которого теперь сочилась и капала кровь. А это означало, что на южный вал уже взобрался красномундирник и произвел этот выстрел, или же это стрелок пальнул с холма к западу от форта, и в таком случае это был поистине чудесный выстрел. Мертвец сжимал в руках ядро, которое, надо полагать, собирался швырнуть на Шарпа, но теперь его тело прикрывало майора. Затем труп начал соскальзывать назад, и Шарп смекнул, что французы оттаскивают бедолагу от амбразуры.

Он вцепился в синий мундир мертвеца и позволил французам тащить себя вместе с трупом. Он поднял правую ногу и нащупал опору на следующей перекладине, как раз в тот миг, когда в пяти-шести ярдах справа от него, но уже над бруствером, взорвалась граната от двадцатичетырехфунтового орудия. Она взвыла, осыпая все вокруг железными осколками, и люди, тащившие труп, должно быть, бросили это занятие, потому что тело замерло.

И Шарп рванулся вверх, нащупал левой ногой еще одну перекладину и забросил правую руку за край амбразуры. Палаш лязгнул о камень. Он не осмелился выпустить оружие, чтобы найти опору, а вместо этого подтянулся, вцепившись в мундир мертвеца. Труп соскользнул к нему, затем замер, и Шарп рванулся вверх, поставив правую ногу на следующую ступеньку, и увидел перед собой мечущихся в беспорядке людей в синих мундирах. Они смотрели вглубь форта, в сторону от Шарпа, или пригибались, спасаясь от винтовок, которые все еще стреляли сзади и снизу.

Он пошатнулся, потому что труп снова сдвинулся, грозя опрокинуть его назад, и он отчаянно выбросил вперед левую руку и схватился за ремень мертвеца. Потянул изо всех сил, и пряжка ремня, должно быть, зацепилась за внутренний каменный выступ амбразуры, потому что Шарп взлетел вверх и ввалился в проем.

«Я мертв», — подумал он. Он лежал на животе, наполовину на трупе, а перед ним было с дюжину французов. Его палаш все еще был вытянут вперед, но ему удалось поставить левое колено на край амбразуры и выпрямиться.

— Ублюдки! — заорал он и спрыгнул на боевой ход.

В Ричарде Шарпе жила первобытная свирепость, жажда драться, убивать, и жила она в нем с тех пор, как он был диким ребенком в вонючих переулках лондонских трущоб. Ее питал клокотавший в нем