Полководец князь Воротынский - Владимир Георгиевич Нестеренко

приказной избе новый писарь Семен Головин под диктовку князя Ивана Шереметева писал, что 1863 головы сторожевого полка заняли позиции с левого фланга большого полка, а двести конных воинов в доспехах в окрестностях Сенькиного брода остались сторожить хана, мешать ему делать перелаз. Велено, в съемный бой не вступать, а только травиться, да проследить, куда пойдет орда.

Вести об орде шли одинаковые: татары, ступив на русские земли, идут ходко, ночуют в укромных лощинах, как водится, без костров, бесшумным гигантским муравейником там, где покинуло их солнце. Теплые ночи макушки лета позволяют вести себя на отдыхе скрытно и покойно.

«Как ни огромно войско, – размышлял Воротынский, – как ни сильно, а вступив на чужие земли, хоронится. Знакомый прием, рассчитанный на скрытный удар». Это не беспокоило, тревожила молчанка передового полка и полка правой руки, хотя Таруса находилась ближе, чем Кашира. Не выказывая своей тревоги, воевода отправился с малой дружиной да княжичем Иваном смотреть, где и как встал сторожевой полк. Воеводы князь Иван Шуйский и окольничий Василий Умной-Колычев, утомленные ночным переходом, велели войску встать поодаль берега в дубраве и отдыхать три часа. Кормщики готовят горячую пищу, но особливо дымы не пускают, в кострах палят осину, тополь, горящие бездымно. В ожидании сечи горячая пища ободрит войско.

Главный воевода слушал и одобрительно кивал.

– И дальше будем скрытны от врага. Пусть покажет свою рать и польстится на Серпуховскую переправу. Как достигнет середины реки, со всех пищалей встретим. Посмотрим, куда повернет. Стрельцов и казаков передвинь, князь Иван, ближе к парому, чтобы от огня пищалей жарко стало басурману.

– А как не пойдет на перелаз? – усомнился окольничий Василий.

– Басурман струги с собой не везет, чтобы огнестрельный наряд переправить, он привык все брать у нас, кормиться работорговлей. Плоты рубить тоже не горазд. Попытается захватить наш паром и струги, или приневолит мужиков наших рубить плоты. Пока полон не берет. Можно сжечь или убрать паром, но оставим на глазах для азарта, как бы впопыхах брошенный.

– Смерч огненный по татарину бросим, – раздумчиво сказал князь Шуйский, – собьем тысячи. Тройной тын у Серпуховской переправы с ходу не взять. Перелаз отобьем. А он на другой, и там бы так, да где поспеть!

– Не забывай, князь Иван, он числом велик. Распустится на потоки, и здесь оставит тьму, а то две для нового приступа. Будем следовать вчерашнему уговору строго.

– Я не супротив, лишь только умом прикидываю. Будь в моем полку с тысячу стрельцов и казаков с пищалями, не оставил бы Сенькин брод. И ты бы такой наказ не дал.

– По Сеньке и шапка, – ответил Воротынский, – почивайте пока спокойно. Басурман явится не раньше, как после полудня, он тоже не на крыльях, да с нарядом. Наши сторожи зорко за ним следят.

Часы ожидания смертельной схватки с врагом всегда проходят томительно и нервно. Русское войско, хоронясь в прибрежном лесу, в трех верстах от Серпухова чутко прислушивалось к звукам на той стороне, а само безмолвствовало. Дозоры сидели в береговом чащобнике, хоронились в дубраве, зорко всматривались в даль и после полудня, когда уже солнце поворотило на спад, выныривая меж сизыми дымными облаками, увидели поднимающуюся тучу пыли над шляхом.

– Идут, хоть и дождь с утречка брызнул, а едино взбили пыль, видно войско огромно! – сказал Тимур Алалыкин своему напарнику по секрету Ермолаю.

– Тут брызнул, там, поди, нет, – урезонил тот, поправляя купеческий кафтан, под которым скрыта кольчуга.

– Мотай к сотнику, скажи на шляхе пыль столбом.

Ермолай, хоронясь в зарослях кустарника, исчез. Алалыкин ощупал скрытый под кафтаном у пояса обоюдоострый клинок, подобрался весь, замер, глядя на растущую тучу пыли. Вернулся Ермолай, зашептал, хотя враг был еще далеко:

– Велено разведку пропустить, будут брать сами.

– Донеси соседям, – так же тихо ответил Тимур.

Ермолай вновь исчез, едва успел вернуться, как на той стороне низкой и усыпанной галечником, куда в половодье ходко идет вода, заливая прибрежный богатый луг, появились всадники. Они остановились, гортанно переговариваясь, и было слышно, ветерок подувал с юга-запада, речь ведут с опаской. Татары указывали на причаленный к берегу паром на двух стругах, на вытащенные на полкорпуса десятка два легких плоскодонок без весел и с веслами.

– Не слышно, о чем бают, – прошептал Тимур, – вон того бы взять языка, ишь петушится, видать старшой.

Разведчики рассыпались по берегу влево и вправо, высматривая, есть ли тут кто, чтоб схватить и дознаться о войске. Но пусто кругом, мертво, даже птахи не летают. Нет, затрещала сорока на тех, что вверх по реке ушли. Увидели громаду стен Серпуховской крепости, тоже безлюдную, вернулись на перевоз. А пыль приближалась. Вот уж различим стал шум огромной, идущей на рысях конной массы, и татарский дозор, нащупывая брод, а он четко обозначен на берегу колесами телег, двинулся на левый, тоже пологий, берег, держа на изготовке луки с заправленными стрелами. Прошли стремнину по брюхо лошадям. Озираясь по сторонам, двинулись мимо струг без весел, парома, выехали на берег и тронули шагом, в любую секунду готовые пустить в противника стрелы и поворотить коней назад. Безлюдно и тут.

– Урус бежал, – донеслась до Алалыкина гортанная речь, и всадники скрылись за поворотом лесистой дороги.

Он не слышал шум короткой схватки. Знал, скрутят чисто, извлекут пользу. Только через полчаса, когда на берегу появился сторожевой татарский полк и остановился в ожидании разведчиков, из-за поворота на рысях выскочил один вражеский всадник, и в нем Тимур узнал Семена Головина, хорошо знающего татарский язык, за ним второй и третий воины, переодетые в татарские доспехи. Они остановились на берегу и, вздыбливая коней, заорали в три глотки:

– Хурра! Хурра! – поворотили коней, взмахами рук указывая путь, зарысили в московскую сторону.

В передовых рядах на том берегу произошло замешательство.

– Не признали, не поверили нашей уловке, – прошептал Алалыкин.

– Чай они уйдут восвояси? – не согласился бастрыга Ермолай. – Тута одна стезя, к Аллаху.

Из глубины орды на берег вылетел на сером в яблоках скакуне богато одетый всадник. Не иначе князь или царевич. Он размахивал саблей, что-то кричал и первый устремился к переправе. Его тут же обошла лава конников и, угадывая брод по колесной колеи и ребристому течению, устремилась на приступ реки. Чуя воду, кони сбавили ход, но сзади напирали, обходили слева и справа, погружаясь в более глубокие места. Течение реки вздыбилось от сотен конских ног и туш, заходили волны. Еще минута-две и всадники пересекли середину реки, готовые выпустить из луков тучу стрел в противника, если тот появится на пути.

Вдруг на