Полководец князь Воротынский - Владимир Георгиевич Нестеренко

– Откель ты их берешь? – спрашивали Семена.

– Сами в голову лезут, – отвечал парень.

– Сочинитель, истинно сочинитель!

Вскоре Тимур узнал о лихой доле сотоварища, что выпала ему стать полонянином, а когда прознал, как тот хитро утек, вовсе под свою руку взял. Слушал сказ Семена, а не верилось, как у посла очутился, как был выкуплен у мурзы, как вызволил Весняну и шел с нею в татарской боевой одежде по Крыму и далее до острова Хортицы, что на Днепре. Девушка осталась там, а Семен с группой сотоварищей с вестью о скором набеге ушел в Москву. Шли быстро, а путь далек. Падали кони, не выдерживали всадники, и Семен один пришел в Серпухов, едва уцелел от гнева государя, да смилостивился тот, увидев в руках гонца свой тайный знак. Только к осени удалось вернуться за Весняной, привезти в отчий дом.

– Оженился? – спрашивал возбужденный Алалыкин.

– А как же, коль зазноба!

– Моя зазноба в Суздале. Побьем крымца, оженюсь. Заждалась.

К приятелям прибился бастрыга Ермолай, коренастый, прожорливый. Оттого видно, постоянно заботился о приварке.

– Браты, я люблю быть добытчиком, особливо любо мне рыбалить. Дозволено с неводком по Оке походить, шибко ушицы хочется. Кто смел?

Охотников набралось много, больше серпуховские, хорошо знающие удобные места для ночных тоней.

– Спустимся на конях ниже, версты за три не доезжая до Сенькиного перелазу, там страсть какие омуты без коряг и отмели, выводить ладно, – говорил Ермолай суетно, но решительно. – Там наши кормщики две ладьи припрятали. Брали уж богатые тони, и мы возьмем.

Ватажились недолго, на двух подводах пустились вдоль Оки. Алалыкин и Ермолай верхами. Торная дорога скоро потерялась в прибрежных зарослях, потянулась едва заметная колея, петляя в прогалинах и вырубках леса. Торопились засветло отыскать ладьи, да снарядиться на ночные тони, когда рыба сонно бороздит брюхом по отмелям, не пугливая, доступная. Правда, комар разбойный в теплые ночи тучами, но для рыбака он не помеха. Смажет прогорклым жиром безволосую часть лица, руки и пошел невод бросать, да отфыркиваться от удовольствия, когда чуется, зацепили живого серебра на пару пудовых корзин, а то и более…

30

Хан недомогал. Ранним хмурым утром, припадая то на одну, то на другую ногу, вышел из шатра. Оглядел с высоты холма свое необозримое войско. Прямо перед ним стоял его царский полк в желтых халатах и с такими же желтыми конскими хвостами на копьях. Справа тумены Дивея-мурзы, славно облитые шоколадом, слева ногайцы Теребердея. Эти носили рыжую сряду, в хитрости сравнивая себя с лисами, на копьях такие же рыжие конские хвосты. Впереди оранжево маячил сторожевой полк. Хан обернулся и всмотрелся в цветастые шеренги янычар и турский обоз с пушками и темной конницей. Настроение у него, несмотря на хворь, победное, легкое.

– Мы никогда так медленно не ходили, – все же недовольно проворчал царь, – уже несколько лун тащимся по московским землям.

– Турский обоз с нарядом виноват, мой великий повелитель. С ним быстро не побежишь.

– Посади янычар на телеги, я хочу быть у Серпухова до вечерней молитвы.

– Отсюда Теребердей побежит к Сенькину перевозу, днем оглядится, а вечером будет на той стороне и пойдет к Москве. Проводники есть. Мы выйдем на Серпухов главными силами и откроем пальбу из всего турского наряда по урусам. Они стоят там и ждут нас.

– Их много?

– Знает только один Аллах, великий повелитель, мы возьмем их обманом. Оставим наряд травиться, а сами пойдем одни к Тарусе, другие – к Сенькину перевозу, сакмой Теребердея. Сойдемся у Пахры, а там Москва под носом.

Девлет-Гирей внимательно слушал своего советника и в знак согласия возносил хвалу Аллаху.

Михаил Иванович встал с восходом солнца, увидел хмурый рассвет. Ползли невысокие тучи, роняя мелкие капли дождя. Все верно, о непогоде говорили ему натруженные походами и простуженные ноги и спина. Верный Никита сделал ему на ночь примочку из настоя лопуха и сейчас готов слить умыться. Михаил Иванович любил утрами освежаться по пояс. Он немного прошелся перед шатром с думой о семье, о доме, о басурманине-крымце, сбросил с себя нательную рубаху, и – пошла купель. Князь фыркал и отдувался от порций прохладной воды, какую Никита набирал из кленового ведра ковшом и лил то на руки, то на шею, то на лопатки, растирая заматерелое тело. Мышцы играли и были еще крепки, хотя князю шел седьмой десяток лет. Когда кончилась вода, Михаил Иванович подхватил широкое холщевое полотенце и стал с удовольствием растирать влажное тело. Оно загорело, запарило в утренней прохладе, как горячие вареники, которые он любил со сметаной.

Из шатра выскочил возмужалый и рослый княжич Иван, молвил:

– Господь в помощь, батюшка.

– Благодарствую, сыне, какие сны привиделись?

– Не помню, батюшка, – ответил Иван, сбрасывая исподнюю рубаху по примеру отца, – а ну, Никита, окати меня волной студеной.

– А я видел, Ваня, матушка наша, покойница, хлеба нам с тобой подавала, а мы принимали. Много хлебов! Думаю, вещий то сон, побьем мы басурмана без сомнений.

– Где он ныне? – спросил Иван, подставляя под ковш руки лодочкой.

– У Тулы. Огнестрельный наряд турский его крепко держит. Обуза для него, а нам на руку.

– Он с ним, как мужик со спущенными штанами запутался в беге, – сказал Никита, обливая княжича из ковша, – крымец дик, не привыкший к пушкам.

– Янычары с аркебузами у него злые, – сказал Иван, – но против наших стрельцов и казаков им не устоять.

– Правильно говоришь. – Князь прекратил растирать тело, надел исподнюю рубаху и сказал: – Торопись, княжич, к столу, да пора в приказную избу. Послушаем последние вести о басурмане, да отпишем грамоту государю, узнаем, пришел ли сторожевой полк, да где оставил заслон. Потом отправлю тебя в Серпухов с Никитой под защиту надежных стен.

Княжич вспыхнул костром от последних слов отца, хотел порывисто возразить, мол, не маленький я, неужто вершником не сгожусь, но воспитанный в строгой воле отца, смолчал, понимая, что рисковать своим наследником в битве батюшка ни за что не согласится. Покорно склонив голову, Иван потупил взгляд. Отец глянул на покрасневшее лицо сына, остался доволен его покорностью, но и немым возражением, направился к своему боевому коню, которого в двух шагах за узду держал оруженосец. Княжич последовал за воеводой.

– Жди, Ваня, следующего года. Жив-здоров буду, возьму тебя вершником в свой полк, или к Хованскому в передовой определю, – пообещал отец и увидел благодарный взгляд сына, одним движением на радостях вскочившего в седло.

В