Стирание - Персиваль Эверетт

– Меня зовут Телониус Эллисон.

– Ну и что, блять?

– Надеюсь, вы мне поможете, – сказал я и уставился на его татуировку. На ней был изображен лес, посреди которого тигр сражался со змеей.

– Если будешь денег просить, я из тебя отбивную сделаю.

– Ты скинхед? – спросил я. Вопрос сам слетел с языка. Из чистого любопытства.

– Пошел нахуй отсюда, – сказал он, грузно поднимаясь на ноги – одна была в ботинке, другая – в носке.

– Я ищу Тилли Макфадден, – сказал я.

– Опоздал лет на десять, – сказал он. – Умерла она.

– Мои соболезнования.

– Нахуй они мне. – Тут он почему-то опять сел. Возможно, устал стоять.

– Ты ее сын?

– Тебе-то что? – Он уставился на меня, набычившись.

– Вообще-то я ищу ее сестру Фиону.

– И она умерла, – сказал он. – Ты бы еще лет через пять пришел. – Его это, похоже, развеселило. – На кой они тебе вдруг сдались? – Он вел себя так, будто учуял запах денег.

– Я ищу твою двоюродную сестру Гретхен. Она тоже умерла?

Он бросил шнуровать ботинок и выпрямился.

– Не, эта жива-здорова. Зачем она тебе?

Я решил не тянуть резину.

– Похоже, она моя единокровная сестра.

– Так я и знал, – сказал он и слегка покачал головой. – Всегда говорил, что в ней кровь черножопых. Мать отрицала, но я нутром чуял.

– Где она сейчас, знаешь?

– Может, и знаю. Чего она тебе вдруг понадобилась?

Я посмотрел на распятие на стене рядом со свастикой.

– Вообще-то это мое личное дело.

– Ага, только ты не знаешь, где она, а я знаю.

– Может, хоть фамилию назовешь?

Он растянул губы в улыбке, но ничего не ответил.

– Сколько? – спросил я. – Сто? – Я уже достал деньги из кармана. – Двести? – Никакой реакции. – Здесь двести пятьдесят. Если отведешь меня к ней – твои.

– А если я тебе просто дам в бубен?

– Слишком много возни. Проще отвести.

Злобная, подлая усмешка искривила безобразное рыло, и меня захлестнула ненависть. Он опять принялся шнуровать ботинок – неясно зачем: то ли бить меня собирался, то ли вести к Гретхен.

– Пошли, – сказал он.

Мы прошли несколько кварталов от его дома до другого такого же браунстоуна. Он тащил свою тушу довольно бодро, но пыхтел так, что, казалось, вот-вот начнет отдавать концы. Меня передернуло от мысли, что, если он свалится, мне придется его откачивать. Кроме того, я все время ждал, что он вдруг развернется и кинется на меня с кулаками, или что мы наткнемся на его неонацистских дружков и те просто оставят меня подыхать на тротуаре. Тут стоит отметить, что если раньше у меня на душе было просто темно, то теперь мрак как будто сгустился, стал почти осязаем и угнетал меня не меньше самой ситуации. Этот бугай приходился мне родственником. Он был двоюродным братом моей единокровной сестры, а значит, моим троюродным сводным братом. Родство, прямо скажем, не самое близкое, но достаточное, чтобы меня от этого ощутимо мутило.

– Она на третьем этаже, – сказал скинхед. – Хэнли ее фамилия.

Он выставил руку с красными костяшками, ожидая платы. Я отдал ему деньги и посмотрел, как он уходит. На углу он оглянулся с уже знакомой злобной усмешкой.

Поднявшись на крыльцо, я увидел наклейку “Гретхен Хэнли” под одной из кнопок и позвонил.

– Кто там? – спросил женский голос из домофона.

– Мисс Хэнли?

– Да.

– Меня зовут Телониус Эллисон. Я хотел бы с вами поговорить.

Повисла долгая пауза, потом дверь, зажужжав, открылась. Я быстро потянул ее и вошел в подъезд, который оказался в еще более плачевном состоянии, чем в доме ее двоюродного брата. Я только теперь заметил, что на улице стало жарко и что я изрядно взмок от ходьбы и карабканья по лестницам. Заправив рубашку и отдышавшись, я постучал.

* * *

Если у нас и было семейное сходство, я его не заметил. Гретхен, безусловно, была привлекательной женщиной: широкие плечи и бедра, довольно высокая, со светло-каштановыми волосами ниже плеч и карими глазами. Где-то в углу заплакал младенец, и, открыв мне дверь, она тут же обернулась к нему.

– Гретхен? – сказал я.

– Она самая. – В голосе слышалось раздражение. – Чем могу помочь? – Я уловил акцент.

– Я сын Бенджамина Эллисона, – сказал я.

Она взяла малыша на руки, прижала головку к своему плечу и подняла на меня глаза. За спиной у нее было окно, и я не мог разглядеть выражения ее лица.

– Вашу мать звали Фиона?

– Да. – Она шагнула вперед и всмотрелась в меня. – Значит, вы мой брат? – Улыбнулась, и в этой улыбке мне почудилось едва уловимое сходство со скинхедом. – А что наш папочка – помер?

– Да.

Ее как будто немного отпустило: она села к столу и стала укачивать младенца.

– Вряд ли это что-то изменит, – сказал я, – но отец не знал, где вы. Скоро уже семь лет, как он умер. Я бы никогда не узнал ни о вас, ни о вашей матери, если бы не нашел его письма.

Гретхен пристально смотрела на меня, и я понял, что она разглядывает мою одежду. Я оглянулся по сторонам и увидел, что живет она тяжело. В комнате было достаточно чисто, но на всем лежала печать нужды. Пластиковый стол, который в светлой загородной кухне мог бы выглядеть даже стильно, здесь был явно не к месту, весь в пятнах и вмятинах – отметинах прожитых лет. Одного взгляда на диван хватало, чтобы понять: с обратной стороны подушки еще сильнее заляпаны.

– Это моя внучка, – сказала Гретхен. – Сижу вот с ней, пока дочь на работе. Потом сама работать иду. Завтра будет то же самое. Один день похож на другой. А вы чем занимаетесь, мистер Эллисон?

– Я писатель.

– Как замечательно. – Она посмотрела на лицо малышки, тронула его пальцем. – Писатель. Университет закончили?

– Да.

– Как удачно. Вас там, наверное, многому научили. – Малышка принялась было канючить, и Гретхен довольно резко шикнула на нее. – Всегда говорю: поддерживайте Фонд помощи чернокожим студентам.

Она мне не нравилась, но, с другой стороны, ничего, кроме обиды и язвительности, я и не ждал.

– В общем, – сказал я, – отец перед смертью написал вам письмо. Я недавно его нашел и разыскал вас. – Я положил письмо на стол и пододвинул к ней.

Она смотрела на письмо, но не разворачивала.

Я пододвинул себе стул, сел и стал разглядывать ее лицо. На меня вдруг накатила тоска, чувство жуткого одиночества, и я не мог понять, было ли это отражением того, что чувствует сейчас Гретхен, или моим собственным ощущением. Вдобавок, я почему-то считал себя