Стирание - Персиваль Эверетт

– О господи, – вздохнула Айлин Гувер. Голос выдал в ней пожилую женщину. – Я сама как раз заканчиваю книгу.

– Надеюсь, нам не придется читать все от корки до корки, – сказал Томас Томад. – Мы живые люди. Лично я не смогу всю зиму провести дома, как узник в клетке.

– Думаю, множество книг вы сможете отложить после первых же предложений, – сказал Харнет. – Но, конечно, если книга, которую вы отложите, окажется в списке у другого члена жюри, к ней придется вернуться.

– Всю эту экспериментальную чушь я вообще читать не собираюсь, – сказала Гувер.

– Уверен, что мы быстро поймем, кому что нравится, и будем относиться к этому с уважением, – сказал Харнет.

Йон Пол Сигмарсен засмеялся и сказал:

– Я рассчитываю прочесть большую часть книг на подледной рыбалке.

– И много льда вам обычно удается наловить? – сказал Томад.

Томад и Сигмарсен засмеялись.

– Что тут смешного? – спросила Гувер.

– У меня вопрос, – сказал Сигмарсен. – Как оценивать роман и сборник рассказов? Я вот о чем: если в романе одна глава неудачная, премии ему не видать. А в сборнике один неудачный рассказ не портит всю книгу. Улавливаете мысль?

– Хороший вопрос, – сказал Томад.

– Что мы сейчас обсуждаем? – спросила Гувер.

– Рассказы и романы, – сказал Харнет.

– Ах, это. Очевидно, придется читать и то, и другое, – сказала Гувер.

– Эллисон, вы все молчите, – сказала Гувер. – Эллисон?

– Я здесь.

– Что вы думаете?

– Пока ничего. Я еще ни одной книги не видел. Как часто мы должны созваниваться или встречаться?

– На наше усмотрение, – сказал Харнет. – Но я уже все продумал. Предлагаю созвониться через три недели и сверить первые впечатления.

– Лучше через две: вдруг появится что-то действительно стоящее. Я слышала, вот-вот должна выйти новая книга Райли Такера. И Пинки Тушон.

– Кто-то ее недавно сфотографировал, – сказал Томад.

– Кого? – спросила Гувер.

– Тушон, – сказал Томад. – Фото было в “Кроникл”[65]. Оказывается, Пинки живет здесь, в Сан-Франциско, кто бы мог подумать!

– Говорят, книга довольно значительная, – сказала Гувер.

– Я тоже слышал, – сказал Сигмарсен.

– Значит, недели через две? – сказал я.

* * *

Есть люди, которые хотят, чтобы вы поверили: Дюшан[66] наглядно продемонстрировал, что произведением искусства может быть любой предмет; что в objet d’art[67] нет ничего такого, без чего он перестал бы считаться таковым; что все дело в нашей готовности назвать тот или иной предмет произведением искусства. Сказать: “Это произведение искусства”, – значит произнести перформатив: так король посвящает кого-то в рыцари или судья провозглашает пару мужем и женой. Но если вдруг оказывается, что брачное свидетельство оформлено неверно, перформатив теряет силу, и мы говорим: “Похоже, вы все-таки не муж и жена”. А вот если из музея выбросить то, что до этого считалось искусством, мы ничего подобного не скажем. Назовем это отвергнутым, презираемым, плохим, непонятным, попранным, эпатажным, утраченным, мертвым, опередившим свое время, бездарным, но по-прежнему будем считать искусством.

Вспоминается история про домашнего попугая, который, услышав стук в дверь, спрашивает: “Кто это?” Мужчина за дверью отвечает: “Сантехник”. Никто не открывает, и он снова стучит. “Кто это?” – спрашивает попугай. “Сантехник”. Тук-тук. “Кто это?” – “Сантехник!” Так продолжается до тех пор, пока обезумевший мужчина не выламывает дверь. Влетев внутрь, он падает на ковер прямо под жердочкой, на которой сидит птица, хватается за сердце и умирает. Когда хозяева возвращаются, они обнаруживают у входа бездыханное тело. “Кто это?” – спрашивает жена. “Сантехник”, – говорит попугай.

Возникает резонный вопрос: отвечает ли попугай хозяйке? И да, и нет. На то он и попугай, чтобы механически повторять услышанное.

* * *

раушенберг[68]: Вот тебе лист бумаги, Виллем. Нарисуй что-нибудь. Неважно что и неважно как.

де кунинг[69]: Зачем?

раушенберг: Я это потом сотру.

де кунинг: Зачем?

раушенберг: Не вникай. Твое дело нарисовать. А за это я отремонтирую тебе крышу.

де кунинг: Хорошо. Возьму карандаш, тушь и восковой карандаш.

раушенберг: Как хочешь.

(спустя 4 недели)

раушенберг: Ну вот: извел сорок ластиков, но все стер.

де кунинг: Что стер?

раушенберг: Твой рисунок.

де кунинг: Ты стер мой рисунок?

раушенберг: Да.

де кунинг: Покажи.

раушенберг: Твоего рисунка больше нет. Есть только след от моего ластика и лист бумаги – тоже, кстати, мой.

(показывает рисунок Де Кунингу)

де кунинг: Ты на нем расписался.

раушенберг: А почему нет? Это моя работа.

де кунинг: Твоя работа? Посмотри, что ты сделал с моим рисунком!

раушенберг: Неплохо, а? Ты даже не представляешь, сколько было возни: запястье до сих пор ноет. Я назвал эту работу “Стертый рисунок”.

де кунинг: Очень остроумно.

раушенберг: И уже продал его за десять тысяч.

де кунинг: Мой рисунок?

раушенберг: Нет, твой рисунок я стер, а лист бумаги со следами моего ластика продал.

* * *

Книги начали приходить целыми коробками. Поначалу я их даже не открывал – только брал в руки и рассматривал. Обложки – одна другой краше. Аннотации на суперах называли каждую книгу “блистательной”, а короткие отзывы признанных литературных авторитетов объясняли, почему она непременно должна мне понравиться. Толстые книги хвалили за то, что они толстые, тонкие – за то, что тонкие; маститых писателей ценили за их маститость, молодых – за молодость; и все без исключения были потрясающими, новаторскими, теплыми, леденящими душу, оригинальными, честными и глубоко человечными. Я бы оживился, если бы наткнулся, например, на такое:

В своем новом романе Имя Рек берется за повседневность и оставляет ее как есть. Ясная и до крайности заурядная проза построена на старых как мир приемах. Однако книгу нельзя назвать насквозь фальшивой. Ее герои так же ходульны, как люди, которых мы встречаем в реальной жизни. Читателя ждет мучительное странствие по просторам банальности. Роман посредственный, но не пресный, бесполезный, но не бессмысленный, безвкусный, но съедобный.

Имя Рек – писатель средних лет с семьей, но без каких-либо интересных особенностей. Живет в доме и не умнее того, что написал.

Я открыл первую книгу и взялся за нее с удовольствием. Я просто люблю читать – сама книга никуда не годилась. Но читать было так приятно, что я тут же взялся за следующую, потом еще за одну. Читал всю ночь и почти весь следующий день. Все три книги были бесцветны, хорошо скроены и до тошноты предсказуемы. Я подумал, что, возможно, у меня слишком замылен глаз. Я привык к романам так же, как хирург привыкает к