Стирание - Персиваль Эверетт

– Гибсон, – сказал Стэгг.

Угрюмость Стэгга, казалось, сбивала Моргенстайна, но он продолжил.

– Знаете, я бы заплатил за этот чертов роман, даже если бы вы отказались от встречи. Но решил вас выманить. Три ляма – убедительный аргумент, а?

– Безусловно, – сказал Стэгг.

Моргенстайн и девушка переглянулись.

– А знаете, я вас совсем иначе себе представлял.

– Да? Как, интересно?

– Не знаю… Пожестче, что ли. Поуличнее. Более…

– Черным?

– Ага, в точку! Хорошо, что вы это произнесли за меня. Я видел людей, про которых вы пишете, – настоящих, сочных, с характером. В колледже так писать не научат. – Он повернулся к Синтии. – Правда, детка?

Стэгг невозмутимо кивнул.

– Не стесняйтесь, гляньте меню, выберите, на что глаз ляжет, – сказал Моргенстайн. – Здесь нормально, да? Я чуть голову не сломал, выбирая место. Перечитал в самолете книгу и подумал: может, “Попайес”? – Моргенстайн засмеялся. Синтия обвила его руку пальцами и тоже засмеялась. – Нашли что-нибудь?

– Думаю, да.

Официант принес гибсон и застыл, готовясь принять заказ.

– Мне и даме по большому стейку средней прожарки и все, с чем они обычно идут. Только масло на картофель не лейте. К салату – соус “ранч”. Стэгг?

– Я начну с морковного супа с имбирем. Его ведь холодным подают, верно?

– Да, сэр.

– Не нашел этого в меню, но я бы хотел обычные феттучини с оливковым маслом и пармезаном.

– Конечно, сэр. – Официант повернулся к Моргенстайну. – Вино?

Моргенстайн посмотрел на Стэгга.

– Как хотите, – сказал Стэгг.

– Принесите нам красное, – сказал Моргенстайн.

Когда официант собрал меню и ушел, толстый продюсер повернулся к своей спутнице с озабоченным видом. Потом обратился к Стэггу:

– Нет, правда, вы совсем не такой, как я думал.

– Не повторяйтесь. Для чего вы меня позвали? – Жесткость подействовала. Стэгг уловил в глазах Моргенстайна легкий испуг.

– Да так… без особой причины.

Они помолчали. Синтия что-то шепнула Моргенстайну на ухо и снова хихикнула. Она поигрывала прядью своих светлых волос и смотрела на него, чуть склонив голову.

– Вы, значит, отсидели, – сказал Моргенстайн. – Меня тоже чуть было не упекли, но дядюшка Морт отмазал. Липовая статья, бред, нарушение правил межштатной торговли. А вас за что?

Стэгг оказался на распутье. Пока что ему не приходилось врать, разве что откликаться на чужое имя. Даже признаться, что он автор этой “убойной вещи” было по-своему честно.

– Сочли, что убил человека шилом швейцарского ножа.

Ввернуть “сочли” было тонким ходом, и Стэгг улыбнулся самому себе. Улыбка добавила убедительности выдуманному преступлению.

Моргенстайн сначала напрягся, но потом, кажется, выдохнул с облегчением.

– А я уж начал думать, что это все липа.

Он рассмеялся, и Синтия подхватила его смех, хотя теперь смотрела на Стэгга иначе. То как будто пряталась за толстой спиной продюсера, то подавалась вперед, кокетливо улыбаясь и не сводя глаз со своего отражения в темных очках Стэгга.

– Это не липа, – сказал Стэгг. – Вот Синтия знает, что не липа. Да, Синди?

Синтия поерзала.

– Ага, – нервно усмехнулся Моргенстайн.

Принесли салаты и суп Стэгга. Он съел пару ложек и отодвинул тарелку.

– Не нравится? – спросил Моргенстайн.

– Нравится, даже очень. Как раз то, что хотел. – Стэгг снова улыбнулся Синтии, потом повернулся к Моргенстайну. – Боюсь, мне пора. Надо навестить один оздоровительный центр.

– Общественные работы? Проходил, знаю. То еще удовольствие. Засранцы.

– Было очень приятно.

Стэгг протянул руку через стол, потряс толстую пятерню, кивнул Синтии.

– Слушайте, как мне вас найти в этом городе, дайте хоть телефон, – сказал Моргенстайн.

Секунды две Стэгг смотрел на него, потом холодно усмехнулся и пошел к выходу.

* * *

Узрите незримое!

* * *

В лифте Стэгг обнаружил, что, пока ехал вниз, он начал смотреть на мир другими глазами, и уже в лобби его встретил огромный плакат с пестрой надписью из разнокалиберных шрифтов, вопрошавшей:

А был ли Джулиан Шнабель[59]?

За этим плакатом на стенде стоял другой:

В чем суть авангарда?

А за ним третий:

Для одних граффити – каракули, а для других – оракулы

Стэгг растерялся, разозлился. На улице он сорвал с лица темные очки и исчез.

* * *

Днем похолодало, и стал накрапывать дождь. Я сидел у постели матери, наблюдая за входящими в здание людьми. Мать спала. Мы слушали симфонию Брамса, то ли вторую, то ли третью. Ей она всегда нравилась больше, чем мне.

* * *

В детстве я не раз благодарил родителей за то, что меня не растили католиком. Когда мне исполнилось тринадцать, они наконец ответили: “Мы не католики, милый”. “Милый” добавила мать.

– Я знаю, – сказал я. Остановился у двери и обернулся. – И благодарен за то, что вы не даете мне религиозного воспитания. Но за то, что не растите католиком, – отдельное спасибо.

– Мы знаем, – сказал отец.

– Почему ты нас за это благодаришь? – спросила мать, оторвавшись от книги.

– Le cœur a ses raisons que la raison ne connaît point[60], – сказал отец.

– Я знаю свои raisons[61], – сказал я.

– Молодец, – сказал отец.

– Vive le roi[62], – сказал я.

Отец засмеялся. Мать уже вернулась к книге.

15

Я вспомнил глупую ссору с Мэрилин, положившую конец нашим недолгим отношениям (впрочем, они были обречены с первого дня). Дело было не в ее неразборчивости или сомнительном вкусе. Мерзкий роман у изголовья кровати напомнил мне о том, кем я стал, хоть и скрывал это от всех, включая себя. А стал я чуть более ироничной, циничной, болезненно зацикленной на себе и все же верной копией Хуаниты Мэй Дженкинс, автора нашумевшего бестселлера “А жывём мы в гетто”, по которому уже снимали голливудский блокбастер.

Не только обстоятельства, в которых я сейчас оказался, но и мой характер делали меня малопригодным даже для самой элементарной дружбы, новой или старой, а романтические отношения казались мне и вовсе нелепостью. Вполне допускаю, что я напустился на Мэрилин в равной мере и как литературный сноб, и как человек, выбравший удачный момент для отступления.

* * *

То, что я потребовал изменить название романа на “Блять”, не столько разозлило, сколько ошеломило моего литературного агента. Он спросил, не сошел ли я с ума. Пришлось напомнить, что он уже задавал мне этот вопрос, когда я просил разослать “Мое изварщение” по издательствам.

– Резонно, – сказал он. – Но тебе не кажется, что тут ты перегибаешь палку?

– Да нет. Это же арт-объект, и