Стирание - Персиваль Эверетт

– Бред какой-то.

– Возможно.

– Вряд ли они на это пойдут. Почему не “Блин” или “Черт”? Почему “Блять”?

Я прямо услышал, как он мотнул головой.

– Потому что я так хочу.

– А если начнут возражать юристы?

– Не начнут.

И после паузы:

– Что ты сказал Моргенстайну?

– Да, в общем, ничего.

– Он от тебя без ума. Напуган до смерти, но твердит, что ты самородок.

– Он прав.

* * *

ротко: Как же надоело рисовать эти чертовы прямоугольники!

рене[63]: Но ведь ими вы очерчиваете физические пределы живописи. То, что может показаться бедностью выразительных средств, на самом деле – ваше умение устранять все лишнее. Фон и передний план в ваших картинах уравновешивают друг друга, взаимно нейтрализуют, и мы остаемся с деталями, которых, по сути, нет.

ротко: А в итоге?

рене: Находятся идиоты, которые это покупают.

ротко: И все?

рене: Боюсь, что да. Мои фильмы никто не смотрит, и, поверьте, мое искусство от этого лучше не становится.

ротко: Но и хуже не становится, Ален.

* * *

юл: Они говорят, что согласны изменить название. Предлагают “Ёпрст”.

я: Ёпрст? С какой стати?

юл: Так будет менее оскорбительно на обложке.

я: О том и речь. Или “Блять”, или я разрываю контракт.

(позднее)

юл: Они согласны.

я: Ну, блять, супер!

* * *

Первые три недели я навещал мать каждый день. Дорога много времени не занимала и вносила в жизнь хоть какое-то разнообразие. По утрам я просыпался, немного возился в переоборудованном под мастерскую гараже, отправлялся на долгую прогулку, потом просиживал несколько часов за столом, пытаясь сочинять новый роман, который искупил бы мою грешную литературную душу, после чего садился в машину и ехал к матери. По возвращении читал, а потом изводил себя мыслями о работе. Я страдал от одиночества, и в то же время меня душила злоба. Я не злился так уже много лет – пожалуй, с юности. Только тогда я злился от бедности, а теперь – от богатства. Конечно, все это сопровождалось чувством вины и пониманием того, как глупо чувствовать себя виноватым. Не зря говорят: самоедство – одна из двух наиболее распространенных болезней в среде интеллектуалов; вторая – понос.

В последнее время мать все чаще выпадала из реальности, но находилась под постоянным присмотром, и это создавало у меня иллюзию, что можно не волноваться. Хотя разум ее угасал, тело, наоборот, крепло: она даже немного поправилась, и силы в руках заметно прибавилось. Врач посоветовал не обольщаться. Разумеется, не в таких выражениях. Он просто сказал: “Это ненадолго”. Сказал как бы в утешение, будто несоответствие между ее психическим и физическим состояниями должно было огорчать меня больше, чем ее полный и окончательный распад.

В моменты ясности мы слушали музыку и мечтали выбраться в город на концерт в Кеннеди-центре. Затем она незаметно погружалась в дрему. Это было грустное зрелище, и я не раз садился в машину, опускал голову на руль и плакал.

* * *

Утром мне позвонили и предложили то, в чем я больше всего нуждался, – работу. Карл Брант был директором Национальной книжной ассоциации (НКА), которая ежегодно вручала премию в области прозы. Премия почему-то считалась “главной” и называлась просто и пафосно: “Книжная премия”.

– Мне рекомендовали включить вас в состав жюри, – сказал Брант.

– Приятно слышать.

– Я, собственно, и сам очень хочу, чтобы вы были одним из судей. В жюри вас будет пятеро. А книг около трехсот – романы и сборники рассказов.

Я не перебивал.

– Платим мы немного. Пару тысяч плюс поездка в Нью-Йорк на церемонию. Зато заметно пополнится ваша библиотека.

– Прекрасно.

– Вы согласны?

Я презирал премии. Но если без конца сетуешь на то, куда катится американская литература, можно ли отказаться от возможности повлиять на направление ее движения? Поэтому я сказал:

– Да.

– Ну вот, даже и уговаривать не пришлось.

– А кто еще в жюри?

– Пока не от всех получил согласие, но председателем точно будет Уилсон Харнет. Вы его знаете?

– Да. Лучшей кандидатуры не найти.

– Отлично, – сказал Брант. – Рад, что нам предстоит поработать вместе. Единственное: до официального объявления прошу никому ни слова.

– Разумеется.

– Прекрасно.

* * *

Состав жюри

Уилсон Харнет (председатель): автор шести романов. Последний роман – “Время на исходе” – написан в жанре художественного нон-фикшн и посвящен его жене, у которой диагностировали рак. Как выяснилось, жена не умерла, а все раскрытые в книге семейные тайны побудили ее подать на развод. Теперь литературное сообщество с нетерпением ожидает следующую книгу Харнета – “Моя ошибка”. Профессор Алабамского университета.

Айлин Гувер: автор двух романов и сборника рассказов. Удостоена премии ПЕН/Фолкнер за сборник рассказов “Дела житейские”. Ее роман “Мелочи” поднялся на четвертое место в списке бестселлеров “Нью-Йорк Таймс”. Живет на севере штата Нью-Йорк (очевидно, затерявшись на его бескрайних просторах).

Томас Томад: автор пяти сборников рассказов. Среди них “Ночь, когда они пришли”, “Ночь за решеткой” и “У ночи есть глаза”. Его творчество получило высокую оценку Американской ассоциации узников, пишущих в заключении. Также является ведущим редактором подразделения издательства “Сент-Мартин пресс” “Живая клетка”, специализирующегося на книгах авторов, осужденных на пожизненное заключение. Уроженец Сан-Франциско (штат Калифорния).

Йон Пол Сигмарсен: писатель из Миннесоты. Автор трех романов и трех книг о природе. Лауреат нескольких премий за книгу “Жизнь с маскинонгом[64]». Ведущий ток-шоу о новинках литературы “Столько снега – почему бы не почитать?” на Общественном телевидении в Сент-Поле.

Телониус Эллисон: автор пяти книг экспериментальных рассказов и романов, которые никто в мире не читает. Считается заумным и часто слишком сложным для понимания. Больше всего известен своим романом “Второй провал”. Одинок и, похоже, растерял всех друзей. Каждый день навещает мать, хотя она уже не помнит, кто он. Не может поговорить с братом, потому что брат свихнулся. Не может поговорить с сестрой, потому что сестра умерла. Настолько озадачен происходящим, что ему даже некогда впасть в депрессию. Любит рыбачить и работать с деревом. Ищет незамужнюю женщину со схожими интересами. Живет в столице.

* * *

Члены жюри были представлены друг другу во время конференц-колла и показались мне людьми приличными и разумными, как это обычно бывает при первом знакомстве, особенно по телефону.

Харнет, председатель жюри, звучал так, словно говорил, не вынимая изо рта курительной трубки. На самом деле никакой трубки у него во рту не было – он просто слегка причмокивал, будто обсасывая собственное дыхание.

– Нам предстоит