Стирание - Персиваль Эверетт

– Пожалуй.

– Думаю, в назначенный час автор явится в студию.

– Господи…

* * *

Я вернулся домой от матери с мыслью о том, что впечатление, будто физически она в порядке, было самообманом. Тело казалось крепким лишь на фоне ее умственной деградации. Мать умирала. Я подумал, что ей, возможно, было бы лучше умереть – и тут же испытал чувство вины, которое счел естественным в такой ситуации. В голове это звучало так же ужасно, как теперь выглядит на бумаге. Откуда мне было знать, что доставляет ей удовольствие в том мире, где она пребывала? Я ведь только видел, что редкие, мимолетные проблески сознания были для нее мучительны и жестоки. В тот вечер я надел кроссовки и отправился на пробежку, решив держать в форме хотя бы свое тело.

* * *

Corpora lente augescunt, cito extinguntur[71].

* * *

Не поехать утром к матери было легко, трудно, мучительно, в чем-то даже приятно и страшно. Я был примерным сыном, порядочным человеком, опорой семьи, но мне нужно было выкроить время, чтобы побыть собой. В каком-то смысле это была репетиция: вскоре мне предстояла поездка в Нью-Йорк на заседание жюри премии и на телезапись с участием Стэгга Ли. Я ходил взад-вперед по дому, убеждая себя, что именно сегодня впервые за последние двенадцать дней мать проснется с ясной головой, грустно взглянет на молодую сестричку, которая придет менять ей подгузник, и скажет: “Где же мой Монкси?” Я постарался сбросить груз вины с плеч, если это вообще возможно. Вина как плохой одеколон – пропитывает тебя своим запахом. Я ненавидел в людях три вещи: тяжеловесный юмор общественных деятелей, показную и нарочитую самокритику и выставляемое напоказ чувство вины. Я гордился тем, что сам был виновен лишь в двух последних.

На следующий день я поехал к матери. Она как будто еще больше сдала, уж точно не поправилась, а если вчера у нее и был просвет, сегодня от него не осталось и следа – все было как обычно. Мать сидела на стуле, сцепив узловатые руки на коленях, и смотрела прямо перед собой, в пустоту.

На обратном пути я заехал в магазин за тем, чем привык питаться: йогуртом, фруктами и супами быстрого приготовления в стаканчиках. Из магазина вышел с тремя сумками – дыню положили в отдельную. У края тротуара стоял мужчина примерно моего возраста, но все же старше, побитый жизнью. Он показал на меня пальцем и пропел:

Хлеб и вино,

Хлеб и вино,

Но хотя бы крест твой

Не тянет тебя на дно[72].

Я стоял всего в полутора метрах от него. Чувствовал запах заношенного грязного пальто. Мог пересчитать морщины вокруг глаз. Кажется, я его немного напугал. Он попятился и едва заметно ссутулился, словно готовясь в любой момент пуститься наутек. Я кивнул ему и сказал: “Ты прав”. И протянул сумку с дыней. Он принял от меня мою ношу и пошел прочь, дважды с подозрением оглянувшись. Я полез в карман за ключами от машины, а когда снова бросил взгляд туда, куда он ушел, – его уже не было, как сквозь землю провалился.

* * *

Телониус, Монк и Стэгг Ли летели в Нью-Йорк одним рейсом и, увы, в одном кресле. Я подумал, что этот фарс может плохо кончиться, и у меня действительно произойдет раздвоение личности. Но, потягивая сок, пока самолет преодолевал затянувшуюся зону турбулентности, я сумел убедить себя, что все это всего лишь спектакль. Я просто играл роль, не больше и не меньше, и за игру мне платили щедро и вполне заслуженно. Все трое, разумеется, прибыли в Нью-Йорк в моем облике – некогда Монкси в глазах матери, некогда художник – в собственных. Я заселился в отель “Алгонкин”, забронированный сотрудниками Национальной книжной ассоциации, занес в номер чемоданы и лег вздремнуть.

Комиссия заседала после обеда, и я сидел между Айлин Гувер, от которой пахло чесноком, и Йоном Полом Сигмарсеном, который почему-то пах рыбой. Мы находились в просторном конференц-зале с окном, выходившим во внутренний двор. Обсуждали по очереди каждую книгу, Сигмарсен и Томад были наиболее эмоциональны в своих оценках, Уилсон Харнет – утомительно дипломатичен, а Айлин Гувер то следила за разговором, то как будто из него выключалась. Возможно, мое участие в обсуждении было самым проблематичным: я внимательно слушал и почти не говорил. Примерно через час случилось нечто ужасное. Словно выскочив из засады, словно она все это заранее спланировала и отрепетировала специально для меня, Айлин Гувер заговорила про “Блять”.

– Ну что, все уже прочитали “Блять”?

Прочитали все, кроме Сигмарсена.

– А вы? – спросил меня Харнет.

– Пролистал, – сказал я. – Меня как-то не зацепило.

– А по-моему, это просто великолепно, – сказала Гувер.

– Смелая вещь, – вставил Томад.

– Соглашусь, – сказал Харнет. – Думаю это самый сильный афроамериканский роман из тех, что я читал за последние годы.

– Прочту сегодня же, – с энтузиазмом сказал Сигмарсен.

– Полагаю, он наверняка окажется в нашей двадцатке лучших, – сказал Харнет.

– Иначе и быть не может, – сказала Гувер.

– Похоже, придется читать, – сказал я.

Все это подействовало на меня удручающе. Ноги налились свинцом, засосало под ложечкой, руки стали холодными. Ничто не могло бы напугать меня сильнее и вызвать больший протест. Я скорее включил бы в “нашу двадцатку” сценарий фильма “Рождение нации”[73], чем этот роман.

Я вернулся в номер вне себя. Ходил из угла в угол. Потом посмотрел “Подражание жизни”[74]. Потом снова ходил. Заказал ужин, но так к нему и не притронулся.

* * *

Утром после бессонной ночи я принял душ, оделся, взял такси и поехал по адресу, который нашел в отцовских бумагах, в дом, где когда-то жила Тилли Макфадден, сестра Фионы. Под одной из кнопок домофона по-прежнему значилось “Макфадден”, и я нажал на нее. Дверь зажужжала, открываясь, и я оказался у подножия узкой лестницы. Когда-то этот типичный для Нью-Йорка дом из коричневого камня – браунстоун – выглядел чище и лучше, но и сейчас был еще пригоден для жилья. Я поднялся по лестнице на четвертый этаж и увидел приоткрытую дверь. Постучал.

– Заходи, – донеслось изнутри.

Я вошел и услышал:

– Ты кто такой?

Передо мной был белый лысый бугай без рубашки, с кольцом в губе и огромной татуировкой, закрывавшей все левое плечо и левую половину груди. Туша – килограмм на сто тридцать. Он как раз закончил натягивать один ботинок и теперь мучительно