Стирание - Персиваль Эверетт

* * *

Телефон зазвонил ровно в тот момент, когда я выходил из дома, чтобы ехать к матери. Женский голос:

– Не хочешь перепихнуться?

– Линда?

– Как ты догадался?

Линда Мэллори. Я повертел в голове ее имя. Пока она говорила (не помню, что именно – не вслушивался), я понял, что для полноты картины мне сейчас не хватает вставной постельной сцены. Нужен был другой источник чувства вины – ведь состояние матери ухудшалось, и это оправдывало мое решение поместить ее в дом престарелых. Но едва я решил обзавестись этой новой виной, как тут же попытался ее смягчить, подумав, что Линда попросту меня использует. В потоке ее слов я уловил, что она в Вашингтоне.

– Где ты остановилась? – спросил я.

– Что?

– В какой ты гостинице?

– Опять в “Мэйфлауэре”.

– Я буду в семь. Нормально?

– Нормально, – сказала она с сомнением. – Монк? Это Монк Эллисон?

– Да. В семь.

– В семь – идеально!

* * *

У матери участились случаи недержания, и, хотя сил дойти до туалета было у нее достаточно, она предпочитала этого не делать. Когда я вошел, дежурная медсестра и санитар меняли постельное белье. Мать лежала в кровати, обнаженная ниже пояса. Санитар выдергивал из-под нее испачканную простыню, а медсестра вытирала с кожи коричневую жижу. Я отвернулся и вышел в коридор, но и там меня преследовала эта картина: медленно поворачивающаяся в мою сторону голова и пустой взгляд. В ней нельзя было узнать женщину, которая однажды сказала мне, что, слушая Малера, она видит разноцветные всполохи перед тем, как заплакать. “В Четвертой симфонии – осень, – говорила она. – Поблекшая листва окрашивается красным и желто-коричневым, небо темнеет, и по ночам делается зябко”. Этой женщине сейчас вытирала зад медсестра, которая не знала о существовании Малера.

* * *

Линда Мэллори и в сексе оставалась постмодернистом. Она была сосредоточена исключительно на себе, считала свои оргазмы и ни одного не чувствовала. Ее волновало, как она выглядит во время секса, какое у нее выражение лица, когда она кончает, не слишком ли она узкая, широкая, сухая, влажная, громкая, тихая, – и все это озвучивалось ею прямо в ходе процесса.

– Красиво волосы по подушке разметались? – спросила она.

– Красиво, Линда.

– Двигаюсь нормально? Не слишком быстро, не слишком медленно?

– Двигайся в своем темпе.

Похоже, она так и сделала, и тут же заорала прямо мне в лицо, отчего я невольно вздрогнул. Видимо, это было заметно, потому что она спросила:

– Оглушила, да? Я безобразная? О господи, зачем я так закричала! Боже мой.

– Все хорошо, Линда. Ты в порядке? – спросил я.

– Почему ты спрашиваешь? Со мной что-то не так? Ты кончил? – Она тут же потянулась ко мне, когда я с нее сполз.

– Нет.

– В жизни так не кричала! – Она повернулась к тумбочке, взяла сигарету, закурила.

– Не переживай. Кончила – и закричала. Это же хорошо, согласись.

– Вроде кончила. Да, наверное, хорошо.

Руку, в которой не было сигареты, она положила мне на член. Он все еще был твердый, но на прикосновение не откликнулся.

– Всегда готов, – сказала она.

И зачем я только поехал к Линде? Я не мог просто одеться и уйти, хотя, как ни стыдно признаться, именно этого мне сейчас и хотелось. Линда не вызывала у меня неприязни, и я достаточно уважал ее, чтобы не жалеть. Странным образом ее тревоги казались мне трогательно смешными. Но уже тогда, впервые поймав себя на этой неловкой мысли, я понимал, что это не искреннее суждение, а всего лишь самооправдание, попытка поднять в своих глазах не столько ее, сколько себя.

– Посмотрим чего-нибудь? – спросил я.

– Я думала, ты хочешь продолжить.

– Боюсь, ты все соки из меня выжала, – сказал я. – Ты такая неутомимая.

– Правда?

– Правда.

Я нащупал пульт и включил телевизор. Линда пристроилась под бок, положив голову мне на грудь. Я с грустью отметил, что мне неприятен кокосовый запах ее шампуня. На экране возникла рысь, разрывавшая на части кролика. “Переключи”, – сказала Линда, и я переключил. “Переключи”. Я снова переключил. “Переключи”. Я опять переключил и предложил ей пульт. Она отказалась со словами: “Нет, переключай ты”. В конце концов мы остановились на каком-то фильме нуар с неизвестными актерами. Линда игриво поерзала, устраиваясь поудобнее, и тут же захрапела.

16

В тот год редакторы то ли обленились, то ли вовсе исчезли. Большинство романов были неоправданно толстыми. Шесть перевалили за девятьсот страниц, двенадцать – за семьсот, хотя при минимальной редакторской правке любой из них мог бы превратиться в добротный четырехсотстраничный роман. Был один особенно тяжеловесный, перегруженный деталями роман от писателя-затворника, известного тем, что пишет тяжеловесные, перегруженные деталями романы. Был один ловко придуманный и на редкость лаконичный роман от писателя, которому столь же ловко слепили поразительно безупречную репутацию. Был сборник избранных рассказов умершего писателя; целая полка дебютных романов об отце-насильнике и матери-алкоголичке (и наоборот); очередная “новая”, хотя до ужаса старая, версия университетского романа от писателя средней руки; двадцать восемь семейно-бытовых драм о жизни средних американцев, где главное – с кем после развода останутся дети; сорок романов о взрослении; тридцать пять романов о новой жизни после распавшегося брака; тридцать детективов; сорок романов, которые принято называть “приключенческими”; и шесть романов из серии “да, мы христиане, но и в бубен дать можем”. В большинстве случаев названию явно уделяли больше внимания, чем содержанию или стилю. Но было и тридцать книг, которые я и сам не отказался бы написать. Десять из них – потому что написал бы лучше. Десять – потому что с грустью признавал, что лучше бы не написал. А оставшиеся десять были просто хорошими – добротными, серьезными и продуманными.

На первом обсуждении одна из членов жюри (я не имею права называть имена) сказала:

– Предлагаю включить в шорт-лист роман Риты Тоттен “Только через мой труп”.

На вопрос “почему?” она ответила:

– По двум причинам: во-первых, Рита – моя хорошая подруга, а во-вторых, в “Нью-Йорк Таймс” на роман вышла разгромная рецензия.

Я сказал, что каждая из этих причин с таким же успехом может быть аргументом против включения романа в шорт-лист.

Томас Томад вздохнул:

– Томад на проводе… – Поскольку обсуждение проходило по телефону, с его стороны было весьма любезно представиться. – По-моему, роман Тоттен – это галиматья. Голимая галиматья и ничего больше.

Еще один член жюри:

– Я бы хотел обратить ваше внимание на книгу