Стирание - Персиваль Эверетт

и бродим по рядам с рыбой. Билл в средней школе, я еще в начальной, но стараюсь сойти за его ровесника. Отец отправил нас за луфарем – его сезон подходил к концу. Вот-вот начнется учебный год, и мы наслаждаемся последними днями летних каникул. Билл останавливается поболтать с приятелем, который стоит за прилавком с крабами, а я разглядываю рыбу. По проходу к нам шагают двое парней из школы Билла в куртках с эмблемой их школьной команды. Идут вразвалочку, издавая гортанные, почти звериные звуки, будто объявляя о своем появлении.

– Глянь, это ж Эллисон, – говорит тот, что пониже.

– Привет, Роджер, – говорит Билл.

– Готов к школе? – спрашивает Роджер.

Тот, что повыше, смотрит на часы, потом на выход в конце прохода.

– Пошли, Родж.

Роджер растягивает губы в улыбке:

– Минуточку! – Меряет взглядом щуплого мальчишку за прилавком с крабами.

– А ты как, Люси, готова?

– Я тебе не Люси, – говорит паренек.

– О чем сговариваетесь? Вечеринка где-нибудь намечается, о которой мне лучше не знать? – Роджер ржет, толкает приятеля в бок. Приятель вяло хмыкает.

– Твой брат? – спрашивает он у Билла.

– Такой же? – спрашивает у меня Роджер.

Я смотрю ему в лицо, потом на букву “G”[54], вышитую на его сине-белой куртке. Догадываюсь, что он занимается борьбой, потому что под буквой другая нашивка: две мужские фигуры, одна позади другой, в тесном захвате.

– Чё это они делают? – спрашиваю я.

Роджер сбит с толку.

– Кто?

– Эти двое у тебя на куртке. Это какой вид спорта? На букву “G”?

Билл и мальчишка за прилавком хохочут.

– Вы чё? – говорит Роджер. – Я борьбой занимаюсь.

– Это когда катаешься по полу в обнимку с мальчиком?

Коричневая кожа Роджера делается лиловой, и он хочет меня ударить. Приятель хватает его за плечо и говорит:

– Пошли отсюда, Роджер.

Мы с Биллом смотрим им вслед. Биллу явно не по себе, он весь как-то сжался. А меня прямо распирает – хочется болтать, прыгать.

– Видел его лицо? – спрашиваю я.

– Видел.

– Ты на меня сердишься?

– Нет, Монк, не сержусь.

– Тогда что?

– Ничего. Ты все равно не поймешь.

– Я многое понимаю.

– Что, например?

– Например… – Замолкаю и смотрю на рыбу. – Например, в луфаре. Вот хороший – отец одобрит.

* * *

Я поехал обратно в Вашингтон, в дом, где в последние годы жила мать, а прежде – родители. Внутри был спертый и душный воздух. Я включил большой кондиционер в столовой и сел за стол – туда, где всегда сидел, когда мы всей семьей ели. Посмотрел на пустые стулья. Отец сидел во главе стола, мать – на другом конце, брат с сестрой напротив меня, а место рядом обычно пустовало. Иногда туда сажали гостя, но в остальное время стул был придвинут к столу, а не стоял у стены, как другие лишние стулья. Я прислушался к дому, стараясь уловить звуки родительских голосов и шагов, но не услышал их. Гудел и периодически дребезжал кондиционер, с кухни доносились тяжелые вздохи холодильника, неожиданно зазвонил телефон.

Это был Билл.

– Я уже здесь.

– Где?

– В аэропорту, вышел из самолета. Сейчас пойду к метро.

– Хочешь, я за тобой заеду?

– Нет, не надо.

– Тогда подберу у станции “Метро-центр”. Тебе по прямой.

– Ни к чему. Всего одна пересадка. Встретимся на Дюпон-серкл в… – Я прямо увидел, как Билл вскинул руку и посмотрел на часы. – Четыре?

– До встречи.

Брат стал блондином. Я даже не сразу его узнал: он сидел на скамейке рядом с музыкантами, которые играли на конге, и моей первой мыслью было: “Надо же, как этот блондин похож на моего брата!” Но это оказался мой брат, только волосы светлые. Кожа, как прежде, светло-коричневая. Он окликнул меня.

– Билл?

– Ага, я.

Он обнял меня, что тоже было для него необычно, и я оценил этот жест, хотя объятие вышло неловким, будто он вовсе меня не коснулся.

– Слушай, ты теперь блондин, – сообщил я ему.

– Нравится?

– Не пойму. Непривычно. – Я подумал, что звучу как старая брюзга – так обычно говорила про себя мать. – Я запарковался на Коннектикут-авеню. – Я наклонился и поднял его мягкую кожаную сумку. – Рад тебя видеть.

Мы пошли к машине.

– Ты хорошо выглядишь, – сказал он.

– Располнел немного. В отличие от тебя.

– Я каждый вечер в спортзале.

Я уважительно присвистнул и тут же подумал, что Билл может принять это за насмешку.

– Мне бы тоже не помешало.

– Как мама?

– То с нами, то нет.

Сказав это, я задумался, где ей хуже: с нами или не с нами? Когда она чувствует себя более потерянной – когда все в тумане или когда выходит из него? И еще: эти ее выпадения из реальности – следствие болезни или сопротивление распаду, бегство в безопасное место?

– Она тебя узнает?

– Сегодня узнавала, – сказал я. – Как дети?

– Нормально вроде. – Он подождал моей реакции и, увидев ее, добавил: – Переживем и это. Представь, каково им слышать “твой папа – пидарас”.

– Хочешь заехать домой или сразу к маме?

– Домой. Мне в душ надо. Вылет был ранний, не успел принять.

Мы поехали домой. Я крутил руль, Билл – колесико радиоприемника.

– Как работа?

– Хорошо.

– Как… – Я попытался вспомнить имя его последнего приятеля.

– Тю-тю.

* * *

Часто, смотрясь в зеркало, я ловлю себя на том, что сравниваю следующие высказывания:

(1) Он выглядит виноватым.

(2) Он кажется виноватым.

(3) Он ведет себя так, будто виноват.

(4) Он виноват.

* * *

– Все хорошо? – спросил Билл. Он вышел из душа и присоединился ко мне в гостиной. Я прикуривал сигару. – А вот это зря, – сказал он.

– Ага, знаю. – Я дождался, пока конец сигары станет оранжевым и погасил спичку. – Ты уже готов ехать?

– Поздновато, тебе не кажется?

В самом деле, было почти шесть.

– Поздновато, – согласился я. – Но она там первый день. Я все равно поеду.

Билл кивнул.

* * *

Нам сказали, что мать ничего не ела. Она не узнала Билла и отвернулась, когда он взял ее за руку и попробовал заглянуть в глаза. Меня тоже не узнала. Может, узнала бы, если бы мы пробыли еще час, еще пятнадцать минут, еще пять. Но мы уехали.

* * *

– Насчет денег, – сказал Билл.

– Я все уладил, – ответил я.

Я стараюсь (во всяком случае, стремлюсь к этому) давать таким разговорам самим иссякнуть и умереть, не подпитывать их уместными или неуместными репликами, проглотить язык и ждать, пока сказанное растворится в воздухе.

* * *

В изобразительном искусстве важно лишь то, что