Стирание - Персиваль Эверетт

– Хочу встретиться с автором. Узнать, что за рука это накатала. Ты понимаешь?

– Пойду познакомлюсь.

* * *

Стоило войти в дом, как сразу стало понятно: радостное событие, ради которого все собрались, ни у кого особой радости не вызывало. Люди, чья внешность выдавала в них родственников Мейнарда, стояли с постными лицами, на которых было ясно написано: “Зачем, интересно, этой старой деве понадобился наш бедный Мейнард? Ради его скромных сбережений?” Но все же они старались изобразить приветливость – попытка, достойная уважения, несмотря на лицемерие. Их было шестеро: дочь с мужем, три племянницы и невестка. Полный стол еды и работающий телевизор, по которому шла трансляция бейсбольного матча. Зять словно прирос к экрану. Я поинтересовался у него, кто играет, и он сказал, что не знает. Стало понятно, что телевизор был для него лишь способом телепортироваться из окружающей действительности. Я сел рядом и стал наблюдать за матерью. Она вела светскую беседу и, похоже, не испытывала дискомфорта.

– Не поженятся они, – сказал зять.

Я посмотрел на него.

– Не будет свадьбы.

– Почему ты думаешь?

Он указал пальцем на другой конец комнаты.

– Видишь ее? Жена моя. Дочь Мейнарда. Ненавидит Лоррейн. Всю плешь мне ночью своей ненавистью проела.

Я стал наблюдать за дочерью, за тем, как она исподтишка косится на Лоррейн.

– Меня Леон зовут.

– Я Монк. – Мы пожали друг другу руки.

– Ты кем ей приходишься?

– Она у нас работает.

Он посмотрел на меня.

– Домработница.

– Горничная?

– Практически член семьи, – сказал я, стараясь спасти положение. – Она много лет с нами, всю мою жизнь.

– Она с вами, – сказал он, слегка (не так уж и слегка) передразнивая. – Вы богатые, что ли?

– Нет, мы не богатые.

– Я помощник электрика. А ты кто?

– Я писатель. – Выражение лица у Леона стало отсутствующим. – Преподаю в университете. В этом году в академическом отпуске.

– Отдыхаешь. И тебе за это платят?

– Если бы.

– То есть не работаешь – и в порядке. А говоришь, не богатый. Сколько у вас слуг?

– Только Лоррейн.

Леон усмехнулся и уставился в телевизор.

– Ну, и какой свадебный подарок ты приготовил своей служанке?

Этот странный и бестактный вопрос заставил меня задуматься. Что бы мне подарить Лоррейн? В долгу ли я перед ней? В долгу ли моя семья? Откладывала ли она на пенсию? Платила ли налоги?

– Раз уж ты спросил, – сказал я Леону, – я дарю невесте десять тысяч долларов.

Леон посмотрел на меня, потом на экран, потом опять на меня. Встал и пошел на другой конец комнаты к жене, которой, несомненно, рассказал о моем подарке. Жена рассказала племянницам и невестке, судя по виду уже изрядно подвыпившей, и все как-то заметно оживились и расслабились. У меня остался неприятный осадок, но не потому, что семья, в которую уходила от нас Лоррейн, оказалась такой корыстной, и не потому, что не подумал о подарке заранее, – я искренне не понимал, как можно так радоваться каким-то десяти тысячам. Я почувствовал себя тем, кем всю жизнь стремился не быть, – неловким, всюду чужим (как бы ошибочно ни было это восприятие). Взглянув на экран, я увидел, как отбитый бэттером мяч вылетает далеко за ограждение с левой стороны поля. Будь я этим бэттером, Леон наверняка отнесся бы намного спокойнее к тому, что у меня есть деньги, хотя тогда не только по его, а по любым меркам я действительно был бы баснословно богат. Моя вечная проблема: я нигде не был “своим”, хотя мне так всю жизнь этого хотелось. Кто напишет bourgeois[50] без ошибки?

Мать стояла у большого окна и подняла свой бокал. Все последовали ее примеру. Но я увидел, что глаза матери затянула уже знакомая мне устрашающая пелена. Я встал и пошел к ней. Она посмотрела на меня пустыми глазницами и зашипела.

* * *

Мой дед был очень умным, но остроумием не блистал. Он это прекрасно понимал и запомнился фразой, смешнее которой в нашей семье никто не произносил. Он сказал: “Раз я говорю, что у меня есть чувство юмора, значит, оно у меня действительно есть”. Мне было десять, когда он это сказал, но уже тогда меня восхитила эта многоуровневая логическая ловушка. Помню, отец чуть по полу от смеха не катался. Дед был не таким строгим, как отец, и относился к Биллу гораздо мягче. Билл был просто убит, когда спустя месяц деда не стало. Ему было уже порядочно далеко за восемьдесят.

Отец был необычно ласков в тот день, особенно с братом. Он усадил нас у себя в кабинете, подсел к Биллу на диван и положил руку ему на колено. Думаю, Билл с Лизой догадывались, зачем он нас собрал, а я – нет. Я не сводил глаз с отца. “Дети, ушел из жизни ваш дед”, – сказал он.

Помню, что я мысленно уцепился за выражение “ушел из жизни”. Представил, как дед куда-то уходит. Лиза заплакала. Лицо Билла стало отсутствующим, пустым; он привалился к отцу, уткнувшись лбом ему в плечо. Больше никогда в их отношениях не возникало подобной близости – без преград, без напряжения. Я не плакал, был еще слишком мал, но понял, что дедушка умер.

В тот вечер за ужином Лоррейн задержалась в столовой и спросила, не хочет ли отец, чтобы она прочитала молитву.

– Еще не хватало, – сказал он. Когда Лоррейн вышла, он посмотрел на мать и на нас. – Папа любил эти строки: “И там вдали рыбак, с огнем / И с острогой, меж слитых сном / И низких влажных скал, идет / И, рыбу пламенем из вод / Воззвав к молитвенной мечте, / Ее сражает в высоте. / Как те блаженны, в ком восторг / Всю память прошлого исторг, / Все сожаления убил, / В ком больше нет ни дум, ни сил, / Чья жизнь – уже дотлевший свет, / Но в ком раскаяния – нет!”[51]

Отец перевел взгляд на дверь, за которой скрылась Лоррейн.

– Я бы не хотел, чтобы горе толкало вас к нелепой вере в какого-то бога. Мы не из тех, кому надо обязательно верить, будто отец отправился в светлый мир. Он часто говорил мне, что не боится тьмы. И я не боюсь. И вы не бойтесь. – Его взгляд остановился на мне.

Не знаю, почему именно в тот момент ему понадобилось высказать свои атеистические взгляды. Может, почувствовал, что почва зашаталась под ногами. Или был раздражен. Или просто решил поделиться тем немногим, что