Стирание - Персиваль Эверетт

Я рассмеялся.

– О чем ты? Он же до последнего дня скрывал, – возразил я, хотя и сам был в этом не уверен. – Даже велел матери сжечь все свидетельства.

– Ты себя слышишь? – сказал Билл. – Велел матери сжечь свидетельства. Мать и воду-то боится кипятить – вдруг загорится. – Билл был прав. Он всегда схватывал все с ходу и, в отличие от меня, мгновенно догадывался о скрытых мотивах отца. Враги всегда понимают друг друга лучше, чем друзья.

– В любом случае, это все, что известно. В письмах ничего больше нет, в коробке – тоже.

– Что-то там обязательно есть, как пить дать. Еще поройся. Только я ничего об этом знать не хочу.

На том конце трубки раздался мужской голос, обращенный к Биллу, и Билл ответил, назвав собеседника “дарлинг”. Не буду скрывать, меня слегка передернуло, и я устыдился своей реакции.

– Ладно, пойду посмотрю, как мать, – сказал я, решив, что это будет удачным предлогом, чтобы завершить разговор. И тут же сообразил: Билл может расценить мои слова как упрек: дескать, забочусь о матери я, а не он.

Билл действительно разозлился.

– Поговорим позже. Может, приеду осенью посмотреть на больницу и прочее.

Я не стал возражать.

– Окей.

* * *

Я целый день сидел дома – от Мэрилин ни слуха. Я обманывал себя, делал вид, что на самом деле не жду, когда она позвонит или зайдет. Мать прилегла вздремнуть – теперь она это делала постоянно, будто сон стал ее главной опорой. Она действительно лучше всего соображала в первые минуты после пробуждения, а потом ее мир покрывался трещинами, в которые легко было провалиться. Помочь ей обойти трещины было невозможно: куда ноги вели, туда она и ступала.

Итак, мать спала. Я вышел во двор и постоял на причале, размышляя, не закурить ли сигару. Потом вернулся в дом и застал Лоррейн и Мейнарда за занятием, которое иначе, как “тереться деснами”, не опишешь. Я покашлял, давая о себе знать.

Мейнард сидел за столом.

– Как твоя мама? – спросил он.

– Так себе, Мейнард.

– Все еще спит? – спросила Лоррейн.

Я кивнул и поставил на плиту чайник.

– А вы тут чем занимаетесь, молодые люди? – спросил я.

Они захихикали, и правда как молодые.

– Давай уже скажем, – сказал Мейнард.

– Мейнард, – предостерегла Лоррейн.

– Он все равно узнает.

Я посмотрел на Лоррейн, потом на Мейнарда.

– Что происходит?

– Мы женимся, – сказал Мейнард.

Ну да, все логично, но от этого не менее ошеломляюще.

– Ты шутишь.

– Никак нет, сэр, – сказал он.

Я посмотрел на Лоррейн, и меня вдруг охватила паника.

– А где вы собираетесь жить? – спросил я.

– Здесь, в моем доме, – сказал Мейнард.

– Слава богу, – сказал я.

– Что? – переспросила Лоррейн.

– То есть… конечно, само собой. Я очень рад за тебя, Лоррейн. Честное слово. Поздравляю, Мейнард, вы нашли великолепную спутницу.

– Это я и сам знаю, – сказал старик и взял Лоррейн за руку.

– Свадьба будет большая? – спросил я. – Или скромная, камерная, в кругу семьи? – Ни то, ни другое я не собираюсь оплачивать. Да и вряд ли приду.

– Скромная, – сказала Лоррейн.

Мейнард посмотрел на меня своими старческими мутно-молочными глазами и сказал:

– Я бы хотел, чтобы ты был моим шафером.

– Серьезно? – Ты в своем уме? Мы же вообще не знакомы.

– Твоя семья столько сделала для моей Рейни, и для Лоррейн ты так много значишь. Мне очень важно, чтобы это был именно ты.

– Не лучше ли попросить кого-то из близких друзей?

– Друзья все померли, – сказал он.

Что тут скажешь? Я сказал:

– Почту за честь.

– А я бы хотела, чтобы ваша мать была моей свидетельницей, – сказала Лоррейн.

– Хорошо.

– Мы расписываемся в субботу, – сказал Мейнард.

– Это уже послезавтра.

– В нашем возрасте лучше не откладывать. – Мейнард рассмеялся, а за ним и Лоррейн.

Смех был искренним, теплым, красивым, и мне стало радостно за Лоррейн. Глядя на то, как они смеются, я вдруг осознал, что родители никогда не смеялись вместе так гармонично, хотя, уверен, очень любили друг друга.

– В субботу, – сказал я.

* * *

Рождественские каникулы, первый курс университета. Отец рад, что я дома, и расспрашивает о занятиях и профессорах. С тех пор как я начал читать серьезные книги, всей семье приходится страдать за ужином, слушая наши заумные разговоры. Когда мне было одиннадцать, он задавал простые вопросы, сбивал с толку и посмеивался. Когда мне было четырнадцать, он задавал каверзные вопросы, нарочно запутывал, подначивал и снова посмеивался. Когда мне исполнилось восемнадцать, он, похоже, всерьез решил, будто я способен добавить что-то к его пониманию романов и рассказов. Я говорю ему, что мы читали Джойса. Билл стонет. Казалось бы, второй курс мединститута должен был дать ему больше общих тем для разговоров с отцом, чем мне. Лиза заканчивает Вассар и уже принята в медицинский институт, но примеряет на себя образ девочки, зацикленной на смерти.

– Мы читали “Портрет” и “Поминки”[44], – говорю я.

– Вижу, вас там уже отучили произносить названия целиком.

Мы с отцом смеемся, но остальные, уверен, считают его реплику провокацией и попыткой затеять спор.

– Ну и что ты думаешь о “Поминках по Финнегану”? – спрашивает отец. Потом поворачивается к Биллу: – Ты читал?

Билл мотает головой.

Отец закидывает в рот ломтик картошки и снова смотрит на меня.

– Итак?

– Думаю, книгу сильно переоценивают.

Отец перестает жевать.

– Во всяком случае, оценивают неправильно.

– Безапелляционность юности, – говорит отец. – Одна только игра слов делает ее выдающейся.

– Ага, – говорю я, – она еще и многоязычна, и все такое, но все равно.

– После нее уже не можешь читать прозу, как прежде.

– Ну, “Поминки” – то вообще не читаешь, – говорю я. – Всматриваешься подолгу, но не читаешь.

– Именно! – Он смеется и отпивает вина. Слегка толкает Лизу локтем, как бы приглашая ее присоединиться к разговору.

– Ладно, – говорю я. – Вот что я написал в своей курсовой. – Смотрю на мать и на брата с сестрой – и становится не по себе, будто согласился перерезать им горло. Смотрю в горящие глаза отца. – “Несмотря на навязчивую игру с буквами и значениями слов, несмотря на обилие графических и композиционных приемов, которые в первую очередь притягивают к себе внимание, главной особенностью книги следует считать ее соответствие традиционному способу повествования. Многослойность текста создается при помощи таких знакомых средств, как метафора и символ. Разница лишь в том, что каждое слово, каждое предложение обращает внимание не на смысл, а на сам прием. Таким образом роман подтверждает то, что вроде бы