Стирание - Персиваль Эверетт

пытается опровергнуть. Он экспериментален и традиционен в квадрате, поскольку вся его экспериментальность держится на фундаменте традиции”.

Отец долго всматривается в меня. Потом переводит взгляд на своих старших детей и кладет вилку на тарелку.

– Надеюсь, перед сном вы поцелуете брата.

Встает и выходит из-за стола.

* * *

Конечно, брату с сестрой приходилось несладко, но мне было еще хуже. Я мучился тем, что отец меня превозносит, – слишком уж ясно понимал, насколько он ошибается. В восемнадцать я отдавал себе отчет, что мне восемнадцать и что во мне нет ничего особенного, а если чем и выделяюсь среди сверстников, так это как раз пониманием собственной заурядности. Идеи свои я считал сырыми и гадкими, а себя – за неимением лучшего слова – неуклюжим ботаном. Кстати, брат – на тот момент второкурсник мединститута – повел себя по-детски и, проходя мимо моей комнаты, презрительно бросил:

– Ботан.

– Я не виноват, – сказал я.

Это услышала Лиза, как раз поднимавшаяся по лестнице. Она взглянула на меня почти с сочувствием, пожала плечами и ушла к себе. Дверь закрыла чуть громче, чем обычно, – и этим, по сути, тоже дала мне пощечину.

Но ведь каково было им! Тогда (да и потом) оба они добились куда большего. Я еще ничего не сделал и не находил рационального объяснения тому, почему отец выбрал в любимчики именно меня. Такой мне выпал жребий, хотя я его даже не тянул.

* * *

Номера 23, 24

* * *

уайльд: Боюсь за авторский голос.

джойс: Что вы имеете в виду?

уайльд: Изменения в литературе. Скоро авторский голос совсем исчезнет, и что нам останется?

джойс: Страницы.

уайльд: А сюжет?

джойс: А что такое сюжет, как не предвосхищение последней страницы?

уайльд: Вам когда-нибудь доводилось ходить в грозу с длинной металлической трубой?

джойс: Нет.

уайльд: А вот попробуйте.

джойс: Вы сердитесь?

уайльд: Нет, всего лишь предвосхищаю последнюю страницу.

* * *

Мэрилин еще никогда не казалась мне такой красивой. Мы сидели у нее на кухне. Клевона, судя по всему, не было. Мэрилин налила кофе.

– Посмотрел вчера на дом престарелых для мамы.

– И как?

– Нормально. Чисто. Аккуратно. Приветливо. Что можно сказать о месте, куда люди отправляются умирать?

– Прости, что вчера не позвонила.

– Я понял, что занята, – сказал я.

– С Клевоном мы теперь расстались официально.

Новость меня обрадовала, но я не был уверен, стоит ли это демонстрировать.

После короткой паузы Мэрилин сказала:

– Но должна сказать: мы в ту ночь переспали.

Почему вдруг должна? Кому? Мне точно не должна – я бы предпочел остаться в неведении. Чего не знаешь – то не волнует, а теперь меня это волновало. Волновало, что он для нее значит и что для нее значу я; волновало, кто из них был сверху; волновало успела ли она кончить (один раз или несколько?); волновал размер его члена; волновал размер моего; волновало, зачем она мне это сказала. Я принялся изучать старый кухонный стол – столешница из белой сосны, планки узкие, покоробленные, рамка со скошенными углами, похоже, из клена, – странное сочетание. Я провел пальцами по закругленной кромке.

– Всякое бывает, – сказал я.

– Я поняла, что он для меня ничего не значит.

Я кивнул.

– Хорошо, что ты это поняла. – (Хотя поздновато.)

Она встала со стула, подошла ко мне, наклонилась и поцеловала в губы. Потянула за руки, подняла, повела в спальню и там снова поцеловала. Мы повалились на кровать и принялись перекатываться и тереться друг о друга, возбуждаясь, но, увы, почти ничего не чувствуя. Я понимал, что мною движет не столько желание, сколько новизна. Целуя ее шею, солоноватую на вкус, я бросил взгляд на прикроватный столик и увидел там экземпляр “А жывём мы в гетто” Хуаниты Мэй Дженкинс. Я замер.

– Что с тобой, бэби? – спросила Мэрилин. Мне понравилось, как это прозвучало, особенно “бэби”, но вид книги трубил отбой.

– Ты прочитала? – спросил я.

Она запрокинула голову, чтобы посмотреть.

– Ах, это! Да, только закончила. Довольно хорошая книжка.

– Что в ней хорошего? – Я скатился с нее и вытянулся рядом.

Она явно не понимала, почему мы вообще об этом заговорили.

– Что-то не так? Скажи прямо. Не надо было говорить про Клевона.

– Что тебе понравилось в этой книге?

– Не знаю. Наверное, история. Ничего выдающегося, но прочла с удовольствием.

– И тебя ничто не покоробило?

Секунды две она просто всматривалась в меня, потом сказала с вызовом:

– Нет.

– Ты знаешь хоть кого-то, кто бы говорил так, как в книге? – Вопрос прозвучал резко. Я этого не хотел, но понимал: назад не отыграешь.

– Что с тобой?

– Сначала ответь.

– Нет. И что? Я на этом вообще не зацикливалась. Мне не нравится, как ты со мной разговариваешь.

– Извини, – сказал я. Мне самому не нравился мой атакующий тон. – Просто я считаю эту книгу набором идиотских, тупейших штампов и не понимаю, как умный человек может относиться к ней всерьез.

Хороши извинения! Мэрилин притянула к груди подушку и положила на нее подбородок.

– Тебе лучше уйти.

– Прости, – сказал я.

– Уходи.

Пока шел от спальни до входной двери, слышал, как она плачет. Но сказать было нечего.

12

Ночь и утро Лоррейн провела у Мейнарда, готовясь к свадьбе, и я остался с матерью один на один. Я и не представлял, до какой степени зависел от чужой помощи, и понял, что реальность не церемонится и не щадит, вставая перед тобой во весь рост. У матери было особенно тяжелое утро. Она помнила, кто я и кто она, и что сегодня мы идем на свадьбу, но забыла, как одеваться. Одевал ее я. Ей было все равно, что я мужчина, и я помог ей с бюстгальтером, комбинацией и чулками. Возникло чувство, будто попал в сюрреалистический итальянский фильм с плохим дубляжом, но, увы, все было до обидного реально.

– Мне этот бюстгальтер врезается, – сказала мать. – Другой найди.

Видимо, так она разговаривала с Лоррейн. Я принес другой и помог его надеть, уложив ее обвислые груди в чашечки.

– Этот лучше. – Она посмотрела по сторонам. – Мои туфли. Черные, на ремешках. И жемчуг. В две нити.

– Черных туфель не вижу, – сказал я, порывшись в шкафу.

– Они там, Лоррейн. Посмотри получше.

– По-моему, ты их не взяла, мама.

– Они прямо перед тобой, – застыдила она. В чулках она подошла к шкафу, опустилась на одно колено и взяла в руки бордовые туфли-лодочки. – Вот же.

– Ты хорошо выглядишь, мама, – сказал я, стоя у нее за