Коммодор - Патрик О'Брайан

лейтенанту и офицеру морской пехоты, так что, когда Стивен появлялся, обычно довольно поздно, он был тринадцатым гостем, что очень беспокоило его товарищей по столу и всех слуг. С другой стороны, он так редко бывал там раньше, что они не знали, что о нем думать; он был известен как близкий друг капитана и коммодора и, как говорили, был богаче их обоих, – еще одна причина для общей сдержанности, тем более что доктор был не склонен к светским беседам и часто сидел, погруженный в свои мысли.

Короче говоря, он чувствовал некоторую скованность в этой компании, в которой, как ни странно, не было ни одного из его старых товарищей по плаваниям; а поскольку бурное веселье, бесконечные анекдоты двух лейтенантов морской пехоты и карточные фокусы казначея тоже казались ему несколько угнетающими, он стал приходить ближе к концу трапезы, чтобы либо быстро что-нибудь перекусить, либо унести еду с собой, завернув в салфетку, в свою официальную каюту хирурга, расположенную далеко на нижней палубе.

Все это время, пока он плыл из Ла-Коруньи, все существо Стивена было наполнено счастьем, как наяву, так и во сне: неосознанное чувство, всегда готовое стать полностью осознанным. Однако теперь оно скорее сопровождалось легким сожалением о той жизни моряка, которую он знал раньше, о жизни в своего рода плавучей деревне, где он знал всех жителей и в силу долгого знакомства проникся симпатией практически ко всем из них, – деревне, география которой, хотя и была сложной, подчинялась своей морской логике и в конце концов стала для него такой привычной.

Двухдечный линейный корабль, однако, был уже целым городком, и потребовалось бы очень длительное плавание, чтобы создать что-то похожее на такую же взаимозависимость и чувство товарищества среди его шестисот жителей, включая сверхкомплектные единицы, если это вообще было возможно. Конечно, когда-то он плавал на "Ворчестере" и на ужасном старом "Леопарде", но в случае с первым кораблем это продолжалось очень недолго, а со вторым, который был чуть больше тяжелого фрегата, привело к такому количеству открытий в области фауны и скудной флоры Антарктики, что они перевесили все остальные неудобства[116].

"Существенная разница обусловлена не только огромными размерами", размышлял он, выходя из каюты подышать свежим воздухом перед обходом, "но и появлением другого измерения, этого дополнительного этажа или палубы".

Пока он думал об этом, ноги пронесли его вверх по трапу, так что голова уже поднялась над той самой дополнительной палубой, и в очередной раз за всю свою жизнь в море он был совершенно поражен и преисполнен восхищения. Все орудийные порты были широко открыты; ослепительный свет заходящего солнца, отражаясь от спокойного, покрытого небольшой рябью моря, заливал все обширное чистое пространство, где преобладал светло-коричневый оттенок, слегка темневший возле мачт, и ровные ряды огромных тридцатидвухфунтовых орудий по обе стороны от него, а дальний конец был закрыт холщовой ширмой его лазарета. Все это в своей совершенной упорядоченной простоте предстало перед ним своеобразным огромным натюрмортом, – таким приятным глазу, какого он никогда не видел.

– Что за упражнения могли привести к такому прекрасному положению дел? – спросил он сам себя. По всей эскадре постоянно проводились всевозможные учения, о чем он очень хорошо знал по раненым, которых доставляли вниз, – растяжения, раздробленные пальцы на ногах, обычная грыжа или что-то в этом роде и пороховые ожоги, – но что могло вызвать появление этого великолепного, светлого, пустого пространства, пахнущего солью, смолой и горящим фитилем, он определить не мог.

Но вот рассматриваемый им натюрморт совершенно неожиданно изменился, когда появился маленький мичман, который буквально выпрыгнул из люка в носовой части и побежал к корме.

– А, вот и вы, сэр! – воскликнул он, совершенно уверенный в том, что его примут радушно. – Я вас повсюду искал. Коммодор передает вам свои наилучшие пожелания, если позволите, и будет рад видеть доктора Мэтьюрина на юте в удобное для него время.

– Благодарю вас, мистер Уэзерби. Пожалуйста, передайте коммодору мои наилучшие пожелания и скажите, что, как только я загляну в лазарет, я окажу себе честь навестить его наверху.

– А, Стивен, вот и вы, – воскликнул Джек. – Я вас не видел уже сто лет. Как поживаете?

– Прекрасно, благодарю вас. Я очень доволен лазаретом. Однако, – продолжил он, поворачивая Джека к свету и вглядываясь в его лицо. – ваш внешний вид я похвалить не могу.

– Вы еще ни разу не хвалили мой внешний вид, и мне было бы неловко, если бы вы теперь начали это делать.

– Вы правы. Но теперь к этому добавилась болезненная бледность напряженной умственной работы, к которой я не привык: размышления, анализ, наблюдения. Покажите-ка язык. Неважно. Да, очень неважно, и дыхание тоже нездоровое, довольно зловонное. Вы что, забросили утренние заплывы, дневные восхождения на различные части мачт, пятикилометровые прогулки по шканцам?

– Да, забросил. Во-первых, из-за невероятного количества акул: Хьюэлл говорит, что они всегда кишат в водах, где ходят суда с рабами, а остальное – потому что я почти не выходил из каюты. Я с большим усердием и поспешностью разрабатывал план кампании, потому что, видите ли, хотя я и намерен сделать все, что можно разумно ожидать от борьбы с рабством, я хочу сделать это быстро, оставив как можно больше времени для всего остального, – вы меня понимаете. А то мы в такую лужу сядем, если прибудем только к шапочному разбору.

– Я искренне надеюсь, что вы довольны своими успехами.

– Что ж, Стивен, не хотелось бы хвастаться, но я должен признать, что доволен. С помощью этого замечательного молодого человека, Хьюэлла, мы с Томом и мистером Вудбайном разработали серию маневров, которые при небольшом везении должны оказаться вполне успешными. Единственное, о чем я очень сожалею, так это о том, что не вижу никакой возможности устроить грандиозный переполох при нашем первом же прибытии, как того пожелали их светлости, – Понизив голос и подведя доктора прямо к одному из великолепных кормовых фонарей, равномерно покачивающихся от крена корабля, он продолжил: – Может показаться нечестивым, даже богохульным, утверждать, что мои приказы могли быть написаны несколькими сухопутными людьми, привыкшими к регулярности поездок в почтовой карете или по внутренним каналам; но, с другой стороны, некоторые лорды – простые политики, живущие на суше, и, так или иначе, приказы передаются через секретаря, этого осла Барроу, нескольким клеркам, которые, возможно, вообще никогда не были в море... но не будем