Большая книга ужасов – 79 - Мария Евгеньевна Некрасова

class="p1">Филя с Васькой принялись засыпать костер, Леха побежал за даром Спокойствия. Я шагнула к Дубу испросить разрешения проводить Аленку, но тот сделал рукой жест: подожди.

– У него что-то запрещенное нашли, – зашептала мне в ухо Аленка. – Помнишь, они с Дубом в город ездили?

– Так это ж когда было? Весной же еще!

– Так и обыски у нас не каждый день, – пожала плечами Аленка. – Жалко его. Хороший же парень!

– Влюбилась! – Я показала ей язык и получила пинок от Мелкого. Защитник растет.

Ребята потихоньку расходились. Тут и там поблескивали в темноте огненные светлячки свечек в банках. У костра уже возник Леха, повесив на плечи как хомут серенького страусенка-подростка.

– Годится, – оценил Дуб. – Я вот что хотел сказать тебе, Леша… – Он оглянулся, нет ли кого вокруг. У костра сидел невозмутимый Пророк и смотрел на огонь сквозь очки. В стеклах отражалось пламя. Над бровью багровел жутковатый шрам: Пророк никогда не говорит, откуда он взялся, и в «Мемуарах» об этом ничего нет. Иногда мне кажется, что я помню его без шрама, но, может, и нет, слишком давно это было. Все уже разошлись, кроме нас.

– Вам чего, девочки?

– Дозволь мне Аленку проводить.

Дуб махнул рукой, и мы побежали. Мелкий за нами еле поспевал: пыхтел и хватал Аленку за юбку. Они недалеко живут: чуть ниже нас по склону, в пышном саду абрикосов и сливы. Я каждый вечер ее провожаю, других подруг у меня здесь нет. Отчего-то Остров не принимает девчонок. К нам много приезжало: кого-то Дуб сразу выгонял, кто-то оставался, но, прожив не дольше пары лет, помирал от какой-нибудь бесовской болезни. Последней Татьянка была, она прожила дольше всех – три года, пока не простудилась минувшей зимой. Скучаю, конечно. Я да мать старожилы, а остальные – нет. Даже бабушка Мелкого и то через полгода померла, так что Аленка теперь ему вместо няньки. Она старше меня и приехала недавно. Она много знает и умеет читать. Дуб потому и не хотел принимать ее к нам: слишком умная, уже не перестроится. Но Аленка умеет давить на жалость, она смогла убедить всех, что на Большой земле ей жизни не будет. Она приехала сюда вместе с Мелким и его бабушкой. Тех двоих пригласили без вопросов: стариков и детей моложе семи мы и так берем. Но Аленке они не родственники. С ней Дуб беседовал, наверное, три часа, но в конце концов уступил.

– Идем, горе мое. – Аленка взяла Мелкого за руку и потащила с горы бегом. Тот упирался и подвывал, но Аленку это волновало не больше чем скрипучее колесо тачки. С разбегу мы влетели в ее двор: из-за деревьев тут было еще темнее, но Аленка уверенно втащила нас на крыльцо: – Рановато мы сегодня, а? До отбоя целый час. Зайдешь чайку попить?

– Зверобоя!

– Да все едино…

Знать не знаю, что за чай такой, не иначе что-то бесовское, но Аленка мне это предлагает всякий раз, как я захожу. Никакого чаю у нее в доме, конечно, нет, она говорит именно про зверобой. Но отвыкнуть от бесовского слова не может. Скоро год как на Острове, а все никак.

Я шагнула в дом за Аленкой. Они с Мелким живут одни, у них всегда тихо и как-то по-особенному уютно. У нас дома, куда бы ты ни шла, ты всегда у кого-нибудь на глазах и у тебя кто-нибудь перед глазами маячит. Только в уборной и скроешься или в сарае с нутриями, и то нет-нет да кому-нибудь приспичит тебя позвать. Даже спим мы на печке в ряд, а мать – в углу за шторкой. Надеюсь, я не разговариваю во сне. А у Аленки такого нет. У нее маленький домик, но там им обоим хватает места, чтобы не попадаться друг другу на глаза без нужды. Единственная комната так ловко перегорожена печкой, что получается как бы и две. Маленькие, но уютные, где никто тебя не увидит и можно хоть в носу ковыряться, хоть сидеть, задрав ноги на стол. (Знаю, что грех. Стол – Божия длань, и нечего туда задирать ноги. Но удобно же!)

Я уселась на лавку у окна и прижала лицо к стеклу, закрывшись ладонями. Свою свечку в банке я поставила рядом на маленький стол. Мелкий зажег сразу еще две свечи, и стало почти по-настоящему светло.

Аленка суетилась у стола, брякая чашками и все еще ворча:

– Чай, зверобой… Какая разница, вода и вода… Что новенького?

– Нутрята, – говорю.

– Хорошенькие?

– Мокрые!

Аленка захохотала, и Мелкий с ней.

– Только мамаша их не кормит. Пришлось распихать по другим. Но приняли вроде. – Полуправда вышла такая складная, что я сама в нее поверила. Так Фильке и скажу, решено. Наверное, у меня стало кислое лицо, потому что Аленка повернулась и пристально на меня уставилась:

– Чего, Насть?

– Так…

– Вот и у меня «так». – Некоторое время она молча ставила на стол чашки и разливала по ним холодный отвар зверобоя. Теперь тепло, вот и не топит печку на ночь. Потом, когда мы сели и Мелкий оглушительно захрустел баранкой, все-таки спросила:

– Слушай, Насть… только не злись.

– Да? – Начало было странным. За что мне на нее злиться-то?

– Эти дары Спокойствия… Они всегда работают?

– Вроде да. Что случилось, говори толком?

– Я кое-что слышу по ночам. Нехорошие звуки, страшные. Мелкий – тот нет, спит как убитый. А я слышу. Отовсюду: сверху, снизу. Как будто кто-то доски грызет.

Я расхохоталась так, что расфыркала отвар по всему столу. Доски грызть – надо же! Этак без зубов остаться можно! Придется звать Дуба с клещами – а ему только дай…

– Я серьезно, – обиделась Аленка. – И громко так, это не полевочка…

– А кто?

– Думаю, крыса. Только уж очень их много, судя по звукам, а днем не видать. Ни помета, ничего – и продукты целы.

Как все новички, Аленка иногда говорит непонятные вещи. Я тогда не знаю, можно переспрашивать или нет. Пророк на вечерних кострах с охотой рассказывает нам про все на свете – только спроси. А то, о чем молчит, – значит, и знать нам не надо, то бесовское, значит. Что такое этот «чай», например, я могу только догадываться. Я глянула на окно и осторожно шепотом спросила:

– Крыса – это бесовское?

– Еще какое! – с жаром воскликнула Аленка. – Я их боюсь до чертиков!

– Не чертыхайся на ночь!

– Да, прости. Я просто хотела сказать… Ты никому не скажешь?

Я замотала головой: Аленке я не враг, других подруг у меня