Большая книга ужасов – 79 - Мария Евгеньевна Некрасова

– Да подожди ты, козел горный! – Я с трудом вскарабкался вверх.

Макс стоял на самой вершине, и я по-прежнему не видел его лица – луны не было. Ветер здесь буквально сбивал меня с ног, я стоял, упершись руками в колени, и пытался отдышаться, но не мог из-за того же ветра. Псина Дмитриевна вертелась под ногами и все норовила втереться между мной и Максом.

– Смотри. Этот камень…

– Что?

– Дай-ка руку, лучше покажу. – Он протянул руку.

Я протянул руку в ответ – и взвыл от нежданной боли. Псина Дмитриевна молча подпрыгнула на коротких ногах и лязгнула зубами на моих фалангах. Даже в темноте я видел, как брызнула кровь.

– Что ж ты делаешь?! – я выговаривал собаке, а Макс схватил меня за руку и с силой подтащил к плоскому камню.

– Смотри! Это не просто камень! – Он прижал к камню мою руку – и тут я завопил по-настоящему. Камень, такой обычный на вид, будто имел зубы, а скорее ножи. Я попытался отдернуть руку, но Макс дернул ее в ответ так, что плечо хрустнуло:

– Тихо!

Боль была нестерпимой. Из пальцев снова брызнула кровь. Она шипела на камне, как на сковородке, и пропадала, как будто впитываясь. Я выл и вырывался, но Макс крепко держал меня. Псина Дмитриевна подпрыгнула на коротких ногах и щелкнула зубами над запястьем Макса.

– Брысь! – Он пнул ее как футбольный мяч, сильно, специально, как будто бил одиннадцатиметровый. Сквозь боль я только видел, как улетает в пропасть мой меховой защитник.

– Ты че?!

Выглянула луна – и я увидел. Мои пальцы по фаланги ушли в камень, как под воду. Из них растекалась кровь, но тут же впитывалась в серый плоский алтарь. Макс крепко держал мою руку и подтаскивал ближе. Его палка стояла рядом, прислоненная к камню, та самая, которую я купил для него в аптеке. Та, которую я похоронил, не найдя больше ничего. В лунном свете я увидел лицо Макса: ожженное до костей, лишенное глаз, и руки… Руки тоже были обожжены – и они тащили меня к жертвеннику.

Я дернулся, не жалея плеча, и кубарем покатился вниз с горы. Я слышал, как быстро догоняет меня Макс, и молился, чтобы успеть раньше его. У самого подножия я вскочил на ноги, и в плечо мое тут же вцепились обгоревшие пальцы:

– Куда ты, Димыч, собрался? Ты ведь уже пришел куда надо.

Я попытался перехватить запястье покалеченной рукой, но Макс быстро схватил ее и больно сжал:

– Ты все равно уже здесь. Отсюда нет спасения.

Я взвыл и вывернул руку, перехватив Макса за локоть. Точнее, за то, что от него осталось после того пожара.

– Ты же мечтал о легкой смерти, Димыч! – Обгоревшие пальцы второй руки сомкнулись на моем горле. – Вспомни, еще вчера. У тебя есть такая возможность. Прямо сейчас…

Я схватил руку, державшую мое горло, вывернул ее, усадив Макса на землю, и побежал. Я слышал его топот за спиной, я знал, что в конце концов он меня догонит, но бежал. По песку было тяжелее, раз я оступился, оперся на покалеченную руку, наловив в открытую рану колких песчинок. Не помню, как я просочился через щель между камнями, ворвался в грот, где еще тлел мой костерчик, и рухнул на землю с мыслью «Будь что будет». Если Макс войдет сюда, то я окажусь в западне. Я уже там!

– Ди-имыч! Ты чего, в песок зарылся? – Голос был совсем близко, и я затаился.

Руку дергало и выкручивало. В свете костра она казалась чужой, как в фантастических фильмах про зеленых человечков с отсутствующими верхними фалангами. Я подумал: «Костер! Свет меня выдаст», – и сгоряча стал затаптывать пламя босой ногой. Взвыл сквозь зубы, забросал песком – стало темно.

– Димыч, не дури. – Макс говорил прямо в щель между валунами. – Ты здесь, а значит, лучше уже не станет. Умри легко, Димыч, пока у тебя есть такая возможность.

Я беззвучно рыдал и раскачивался на корточках, вцепившись в выбитое плечо. Фаланги пальцев еще кровили, их выворачивало и дергало, я не помню такой боли ни до, ни после. Больше всего мне хотелось тогда потерять сознание, чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать. Но я слышал все.

– Дурик, пойми: отсюда нет выхода, как нет входа. Острова тоже нет. Помнишь, мы говорили про Бермудский треугольник? Если ты здесь, то ты уже пропал. Будь разумнее, пропади целиком, а не по частям. Больно небось?

«Больно» было не то слово. Я выл, вцепившись в пульсирующее запястье, и в тусклом свете непогасших искорок костра видел капающую на землю черноватую кровь. Она впитывалась в песок, оставляя бурые пятна, а мне казалось, что сам Остров пьет ее, как живой. Остров – злобная живая тварь, которая убивает меня медленно и со вкусом. Это знание пришло откуда-то само по себе, мне тогда казалось, что по-другому и быть не может.

– Пусти меня, Димыч, – вещал за камнями Макс. – И тебе больше не будет больно. На тебе живого места нет: еще несколько дней, может быть, часов – и начнется сепсис, в таких условиях он просто обязан начаться, слышишь? Ты будешь гнить заживо и выть от боли. Если случится чудо и прилетит добрый доктор на голубом вертолете, он оттяпает тебе руку по плечо, чтобы спасти жизнь. Нога мне твоя тоже не нравится. И не факт, не факт, что ты останешься жив. Но этого не случится, Димыч. Потому что сюда никто не придет. Ты будешь умирать здесь, медленно и в лихорадке. Ты будешь ловить галлюцинации и молиться о смерти. Не будь дураком, Димыч. Впусти меня.

Слезы боли лились у меня по щекам, а я хохотал в голос, потому что все это про сепсис и доктора в голубом вертолете Макс говорил мне каждый раз, когда я порежу палец. У врачей юмор такой. Но тогда, один на сумасшедшем Острове, заливая кровью песок, я был готов ему поверить. Я был готов его впустить, потому что чувствовал, что больше не выдержу этой боли, сойду с ума. Голова уже кружилась, кажется, у меня поднялась температура, или это жар от огня…

Я резко встал, чтобы впустить Макса, и это меня спасло. Сколько раз мой друг доктор Макс говорил: «Не вставай резко, гипотоник, хлопнешься в обморок аки барышня». Перед глазами поплыли цветные круги, в виски стукнулась короткая боль, и я почувствовал, что теряю сознание. Уже из