Большая книга ужасов – 79 - Мария Евгеньевна Некрасова

Я чиркнул зажигалкой. Бензин уже выдыхался, но в робком пламени я разглядел отвесные стены, исписанные, изрисованные таинственными знаками. Ясность внесла меловая черта, которой грот был обведен по кругу. Прямо в шаге от меня лежала куча хвороста, высокая, мне по пояс. Тут же были дрова. Сверху на ниточках свешивались пучки трав и крестики, сделанные из веточек.

– Вы с прежним хозяином прятались тут по ночам?

Пламя дрогнуло и погасло. Мне показалось, что Псина Дмитриевна кивнула мне.

На ощупь я сложил костерчик из дров и хвороста, с десятого раза поджег. Скоро зажигалка придет в негодность, и мне придется учиться добывать огонь трением. Может, Псина Дмитриевна и это подскажет? Она явно более опытный робинзон, чем я.

Костерчик освещал отвесные стены грота. Я рассматривал таинственные знаки на стенах и странные талисманы, сделанные из подручных средств: всякие камешки, насаженные на травинку и украшенные цветком, застывшие куски смолы с жуками внутри… У меня было чувство, что я попал в какую-то эзотерическую лавочку. Сейчас звякнет колокольчик, войдет продавщица-студентка, которой самой стыдно торговать этой мутью, но кушать хочется, и спросит, что мне угодно. А мне угодно пережить эту ночь. Не знаю, что приготовил Остров мне на сегодня, но уже догадываюсь, что ничего хорошего.

Псина Дмитриевна уютно свернулась у костра, не проявляя ни капли беспокойства. Было видно, что она привыкла коротать ночи здесь. И если они с хозяином прожили здесь столько лет, то, может, грот – эзотерическая лавочка – и правда меня защитит? Вчерашний зверь сюда бы пролез легко. Но, может быть, его удержал бы круг, нарисованный мелом, или какой-нибудь из этих чудных оберегов?

Я вытянул ноги, оценил подсыхающие раны на ступне и пожалел, что не взял с собой ничего, кроме ножа и зажигалки – того, что влезло в карманы. Если нам коротать здесь всю ночь, надо было хоть картишки захватить. Шучу. Хотя не сомневаюсь, что у Псины Дмитриевны с прежним хозяином были какие-то свои развлечения. Может, он ее трюкам каким учил?

– Эй, Дмитриевна! Служи!

Собака лениво открыла один глаз, и этого взгляда мне было достаточно, чтобы устыдиться нелепости своего предложения. Для приличия Псина Дмитриевна вильнула хвостом и тут же захрапела. Она похрапывала тихо, с присвистом, как храпят старики и уставшие собаки. Я сам заклевал носом. Похоже, собака разбудила меня не до конца, я еще недоспал. Я сунул в костер полешко потолще, уселся поудобнее и прикрыл глаза. Сквозь дрему я слышал, как шумит, завывая снаружи, ветер (похоже, буря разыгралась нешуточная), как храпит Псина Дмитриевна.

Разбудил меня вой. Псина сидела на пороге грота и, концертно подняв голову, завывала на все лады. Я не удивился, нет – я знаю, что творится здесь по ночам. Я сгреб ее в охапку и прижал к себе:

– Знаешь, мне тоже страшно.

Снаружи завывал ветер, свистел и шумел волнами. Псина Дмитриевна мелко дрожала у меня на руках и тихонько ворчала. А снаружи в шуме и свисте ветра я расслышал голос:

– Нас ра, нас ра, нас рано разбудили!

Макс! Зуб даю, это был Макс, он был на пляже в двух шагах от меня и орал во весь голос свою глупую песенку:

– За жо, за жо, за желтыми цветами!

Я вскочил, и Псина Дмитриевна залилась лаем. Я объяснил ей:

– Свои. – И завопил в щель между камнями: – Ма-акс!

Дмитриевна отчаянно лаяла и даже прихватывала меня за щиколотки. Мне бы тогда задуматься, с чего это она, но я не мог. Когда слышишь голос своего друга, которого считаешь погибшим, не думаешь ни о чем, а просто бежишь к нему, стряхивая с покусанной ноги собаку, которая знает больше тебя. Я замешкался у щели между камнями, пытаясь отцепить от себя Псину Дмитриевну (она повисла у меня на штанах, как бультерьер, и отчаянно визжала), а Макс ответил из темноты:

– Димыч, ты? Я думал, ты сгорел.

– Я тоже!

– Ты где? Из-под земли, что ли, вещаешь? Ау-у!

– Иду! – Я пролез уже почти целиком, только штанина с висящей собакой осталась внутри, я боялся продергивать сквозь щель Псину Дмитриевну.

Луна освещала песчаный пляж, и я видел Макса таким, как всегда. Он стоял на песке со своим грязным гипсом, с палкой, стоял, как раньше, и рассеяно оглядывался, пытаясь меня найти.

– Я здесь!

Псина Дмитриевна взвизгнула и отпустила мою ногу, чтобы через секунду выскочить из щели на пляж и завертеться у меня под ногами, заливисто лая. Я шагнул к Максу, но Дмитриевна встала между нами и отчаянно облаивала то меня, то его.

– Димыч, где ты раздобыл эту сумасшедшую псину?

– В кустах нашел. Ты… ты где был, орангутанг, я ж тебя похоронил уже! – Я бросился его обнимать, но Дмитриевна без церемоний вцепилась в мою щиколотку.

– Цыц! – рявкнул я на нее. – Место!

Собака смолкла, поджала хвост, но от меня не отходила.

– Сам ты где был! Я весь остров облазил, а ты тут собачек разводишь. Пойдем, я должен тебе кое-что показать.

– Погоди. – Ветер шумел, волны ходили метровой высоты. Макс уже, наверное, весь вымок. – Погоди, ночь же. Пойдем пересидим. Я такое место нашел…

– Потом! – рявкнул Макс. – Идем, это важно. Того гаврика касается, помнишь?! – Он развернулся и бодро похромал вперед со своей палкой, не дожидаясь меня. Я пошел за ним. Дмитриевна пыталась встать у меня на пути, но я только цыкнул, и она уныло поплелась за мной.

Луна скрылась за облаками, опять стало темно. Макс скакал в гору на одной ноге, а я едва поспевал за ним. Мы шли, болтали, как два дня назад. А я по-прежнему не мог поверить, что вижу его живым.

– Как же мы разминулись-то, а? Остров-то махонький.

– Потому что ты топографический кретин. И не видишь ничего. Очки купи, я давно тебе говорил. Раза три я тебя видел и все дозваться не мог.

– Прости. Я… я весь Остров облазил.

– Забудь. Долго жить буду.

На середине горы я уже начал задыхаться. Все-таки Макс передвигался с очень высокой скоростью.

– Как нога? – не выдержал я.

– Гангрены пока не наблюдается. Да ты и сам, я вижу, хорош…

Мы болтали, как всегда. Как раньше. Макс сыпал привычными словечками – и все-таки что-то было не так. Мне не давала покоя его скорость. И то, что я до сих пор не видел его лица. Внизу у грота он стоял ко мне