Из огня да в полымя - Александр Капков

сделал их агентом? Сколько времени ты этим занимаешься? Расскажи нам все в подробностях. Мы оставим тебе жизнь. Ну, согласился ты сотрудничать, так это от безысходности. Я тебя понимаю, жизнь под большевиками не сахар. Исповедуйся, тебе же легче будет. Идет?

– Нет. Я никого не предавал. На чекистов не работаю. И сказать мне вам нечего.

– Тогда мы ведь повесим тебя в назидание другим. Повесим, как Иуду!

Осицкий засмеялся очень неприятным, глумливым смехом.

– Господа, это ошибка! Не знаю, кто сказал про меня такое. Но уверяю, это неправда! Я не служу в ОГПУ.

Изломин продолжал твердить о своей невиновности, уже не надеясь, что на его слова обратят хотя бы какое-то внимание. Осицкий наклонился и с интересом посмотрел на Антона.

– Вспотел, – оповестил он. – Понимает, что мы с ним не играемся. Напиши записку, Изломин. Напиши, что дальше жить и лгать не можешь. Если напишешь, то дадим тебе хотя бы умереть по-людски. Револьвер с одним патроном. Слово чести!

– Я не предатель, – медленно и четко произнес Антон. – И идите вы к черту!

– Не напишет он, капитан, – впервые за все время заговорил боксер с насморком.

– Давай заканчивать. Повесим его на люстре. И вся недолга.

– А не лучше ли в ванной на трубе? – с сомнением протянул Осицкий. – Люстра может не выдержать.

– Проверим. Должна выдержать. Зато какой натюрморт получится!

– Хорошо. Действуйте! И дайте ему утереться чем-то, не то кровью все зальет, – брезгливо добавил Осицкий.

Изломина посадили на стул. Молодой сбегал в ванную комнату и вернулся с полотенцем. Бросил его Антону. Тот поймал и стал вытирать им лицо. Боксер вынул из кармана веревку и стал ее разматывать.

– У тебя еще есть время подумать, – сказал Осицкий, пройдясь по комнате. – Не долго.

Голова у Антона от побоев стала тяжелой, мысли разбегались и путались. Но понукать его было не нужно.

Его мозги и так скрипели от напряжения: «Неужели все это происходит на самом деле? И его вот так легко сдали и раскрыли? Кто? Каким образом? Нет, этого не может быть. У него не могло быть прокола. Он и сделать-то ничего не успел. Никаких промахов он не допустил, ни с кем не связывался. Значит, сам проколоться не мог. Может быть, его сдали чекисты? Но зачем? Кому он мешал? Глупо! Да и дядя Митя не допустил бы этого. Местное самоуправство? Нет, вряд ли. Не стыкуется. Хотя…Это, может быть, еще одна проверка. И, надо сказать, жестокая, без сантиментов. Знать бы, кто его проверяет. Щеглов? Грубо. Павел Михайлович сработал бы тоньше. Ведь за ним стоит сам Кутепов. Позволит ли тот так мараться? Нет, это не Щеглов. Да и у того было много времени для проверки Антона. И даже если бы он ее не прошел, то не стали бы убивать в номере. Вывезли в глухое место, допросили с пристрастием и прикончили бы без этого дешевого спектакля. Тогда кто же? Может быть, кто-то из тех, с кем он недавно встречался? По собственной инициативе решили его проверить. Хорошо, если так. Если это проверка. Его помучают и отпустят. Не дойдут же они до конца. Или дойдут? Стоп! Ему надо исходить из худшего. Как бы себя повел поручик Изломин, когда бы сам выбрался из России и столкнулся с подобным отношением? Не стал бы сидеть, сложа руки».

Промокая лицо, Антон видел, как боксер встал на стул. Потолки в номере были высокие, метра под три. Он перебросил веревку через рожок люстры. «Повесят. Как пить дать, повесят!» – подумал Антон.

Решив легко не сдаваться, он поискал глазами хоть что-то, похожее на оружие, чем смог бы воспользоваться.

На столе стояла пепельница. Она была изготовлена из оникса. А это материал тяжелый, пусть и хрупкий. Однако вполне мог сгодиться. Боксер соскочил со стула на пол, взялся за веревку и подергал ее. Потом повис на ней всей тяжестью. Удовлетворенно хмыкнул и, снова встав на стул, начал вязать петлю.

«Самое время их удивить», – решил Антон.

Молодой стоял слева от Изломина и смотрел вверх. Осицкий тоже, причем с видимым удовольствием. Очевидно, процесс приготовления к казни ему был приятен. Он находился от Антона в метрах двух. Самым опасным среди них мог считаться боксер. Он был крепок и силен. С таким даже схватиться один на один – значило проиграть. Поэтому Антон начал с него. Бросив полотенце в лицо молодому, он резко вскочил и ударил ногой по стулу, выбыв его из-под боксера. Тот, не ожидавший нападения, тяжело упал на пол. Подобрав стул, Антон в туже секунду швырнул его в молодого так удачно, что тот свалился вместе со стулом на кровать. Осицкий, к которому Антон вынужден был повернуться спиной, попытался обхватить его руками сзади.

«Черта с два!» – затылком Антон ударил его в лицо с такой яростью, что Осицкий не удержал вскрика.

Расцепив его руки, Антон, ухватившись за правую, перебросил капитана через себя. Тяжело дыша, он повернулся и вовремя. С пола поднимался боксер. Он прямо горел желанием отмщения и оттого слишком поспешил. Его мощный, со всего плеча удар в голову Антон, на этот раз готовый к схватке, пропустил над собой, вовремя нагнувшись. Удар левой по корпусу он блокировал и, сблизившись, в свою очередь ударил боксера коленом в пах. Вышло для того болезненно. И потому следующий удар правой не принес боксеру большого успеха. Антон просто отскочил подальше к столу. Не давая боксеру окончательно прийти в себя, он схватил пепельницу двумя руками и с размаха обрушил ее ему на голову. Раздался странный звук, похожий на треск расколовшегося арбуза. И боксер кулем повалился на пол. Антон с некоторым удивлением смотрел на расколовшуюся на две половинки пепельницу в своих ладонях. Боксер ворочался на полу, но подниматься не спешил. И все же торжествовать победу было рано. Оставались двое. И они уже полностью пришли в себя. Первым на него набросился молодой. Боксу он не учился, а просто попытался схватить за горло, чтобы задушить. Без труда отодрав его руки от своей шеи, Антон коротко приложил его кулаком в лицо. Затем добавил с левой в запрокинутый острый подбородок, так, что заболели костяшки пальцев. Антон явственно услышал, как клацнули у того зубы. Отлетев к окну, молодой съехал вниз, едва не оборвав штору. На какое-то время он тоже выбыл из схватки. Оставался Осицкий.

Он успел