Из огня да в полымя - Александр Капков

интересовался жизнью в СССР, но попадались и желчные, злые типы, пытавшиеся чуть ли не обвинять Антона за то, что тот не пустил себе пулю в лоб, а остался прислуживать большевикам. Не будь рядом Щеглова, одна из таких бесед вполне могла завершиться дракой. Так досадил Антону один неуравновешенный господин, добивавшийся от Изломина публичного покаяния.

Ожидаемо, что здесь, в Париже, он встретил своих знакомых из прошлого. Его продолжали проверять. С этим ничего нельзя поделать. Нашли двоих. И в одном ночном погребке, где собиралась молодежь, чтобы весело провести время среди своих, Щеглов подвел к нему двух людей, ожидая их реакции на встречу с Антоном. С одним из них Изломин учился в кадетском корпусе с разницей в один год. Помнил только его фамилию: Харитонов. Вторым же был Нелидов. Он, по собственным словам, редко посещал подобные места. А значит, его попросили об этом. И им пришлось разыграть радостную сцену встречи старых друзей и однополчан. Если у Щеглова и тех, кого он представлял, были какие-то сомнения на счет Изломина, то они должны были отпасть. После расспросов, крепких объятий и тостов с шампанским, все трое уговорились обязательно встретиться и посидеть в ресторане по старой офицерской традиции. Разумеется, когда Антон будет свободен. Пока же дела у Изломина были. Ему предстояла встреча с генералом Кутеповым. Она уже должна была пройти вчера днем. Но в последний момент их с Щегловым предупредили, что визит к генералу откладывается на следующий день. Значит, он должен был состояться уже сегодня.

Антон лениво гонял в голове мысли, точно бильярдные шары, вспоминая то одно, то другое. Ему хотелось курить, но вставать было лень. Антон потянулся и включил ночную лампу. Посмотрел на часы. Стрелки показывали третий час. Халатом он не обзавелся, потому пришлось надеть рубашку и брюки. Сунув ноги в домашние туфли, Антон поднялся с кровати и подошел к туалетному столику, на котором лежали сигаретная пачка и зажигалка. Здесь, в Париже, он быстро отвык от советских папирос и перешел на французские сигареты «житан».

Антон взял пачку в руки, когда от входной двери раздался сильный шум. Ночник горел неярко и освещал лишь кровать, а остальное помещение таилось в полумраке. Он повернулся, сделал несколько шагов к двери и увидел, что она вдруг распахнулась. В номер ворвались несколько темных фигур. Первый на бегу взмахнул рукой, и тяжелый кулак врезался Антону в лицо. Он пошатнулся от удара и, защищаясь, выставил локоть. Но кулак изменил направление и ударил в живот. Антон согнулся. И тут же, не давая опомниться, его схватили, заломили руки назад и поставили на колени. Изломин поднял голову. Перед ним стоял человек. Еще двое держали. Дверь в номер уже была закрыта, а свет включен. «Итак. Нападавших трое. Правую руку держит тот, кто бил. Он, очевидно, боксер. Удар хорошо поставлен. Слева послабее, слишком уж жмет руку», – Изломин ждал. – «Что будет дальше?».

Третий, не торопясь, прошелся по номеру, взял у стены стул, поставил его в середине комнаты и сел, закинув ногу за ногу, так, что прямо перед глазами Антона оказался равномерно покачивающийся блестящий черный ботинок.

– Что происходит? – спросил он на французском, проведя языком по разбитой нижней губе и слизывая кровь.

– А ты еще не догадался?

«Сидящий говорит по-русски и без всякого акцента. Значит, свои. Эмигранты. Черт бы их побрал».

– Нет, я не догадлив, – сказал Антон, пытаясь изобразить на лице иронию.

– Ну что же, просветите его, – приказал третий.

И Изломин получил полновесный удар по затылку. Потом его взяли за волосы и задрали голову вверх. Теперь он смотрел прямо в лицо сидящему. Это был человек лет тридцати пяти, широкоплечий, в черной шляпе, надвинутой на лоб, и сером плаще-макинтоше. Лицо крупное, глаза небольшие, серые и холодные, подбородок выпячен чуть вперед. Усы аккуратно подстрижены. Неприятный тип. Такие обычно сострадания не имеют в принципе.

– Ну что? Теперь поговорим? – спросил тот.

– О чем?

– О твоем предательстве!

– Кто вы такие? Не понимаю. Что вы хотите?

Третий насмешливо произнес:

– Суд чести. Над такими вот, как ты, гадами, Изломин. Чему улыбаешься?

– Вы меня с кем-то спутали. Я Андреев. Можете посмотреть мой паспорт.

– Не пори чепухи. Мы прекрасно осведомлены о том, кто ты. Бывший русский офицер, а ныне предатель!

– Раз знаете всю мою подноготную, значит, ошибка исключена. А жаль. Зря маскировался.

– Да он смеется! Мразь! – воскликнул срывающимся голосом держащий левую руку.

И, судя по голосу, ему было не больше двадцати. Наверное, из юнкеров. Молод для офицера. Боксер молча сопел, часто шмыгая простуженным носом. Настолько часто, что Антону захотелось попросить его высморкаться.

– Что скажешь, Изломин? – спросил третий.

– Что мне вам сказать? Я с анонимами вообще-то не разговариваю. Представьтесь, а там посмотрим.

– Моя фамилия Осицкий. Капитан Осицкий, а также твой судья и палач. Как же ты, офицер, мог предать Белое дело?

Этот третий не ругался и не кричал. Весь его облик говорил о том, что человек он серьезный и слов на ветер не бросает.

– Предать? О чем вы, черт вас возьми?

– Да ты, поручик, право, как дитя неразумное. Мы все знаем. Ты работаешь на ОГПУ. Отпираться не нужно. Не трать впустую наше время.

– Неправда! Я ни на кого не работаю, а являюсь членом МОЦР.

– И МОЦР ваш – дешевая провокация чекистов.

– Никого я не предавал, – сказал Антон как можно спокойнее. – А МОЦР существует на самом деле.

– Он лжет, мерзкий предатель! – снова завел свой «граммофон» второй.

– Слушай, – обратился Антон к нему. – Заткнулся бы ты! Заладил одно и тоже. А вам, господин капитан, не мешало бы привести доказательства моей вины, коли вы присвоили себе функции суда.

Антон заметил летящий ему в лицо ботинок Осицкого, но убрать голову не мог. Очень уж крепко держали. Сильнейшая боль, едва не лишившая сознания, заставила его напрячь мышцы. Внутри заклокотала ярость. Из разбитого носа потекла кровь и закапала на пол.

Осицкий, чиркнув спичкой, закурил сигарету.

Антон смотрел на его тяжелый подбородок и думал: «Как похожи все те, кому приносит удовольствие мучить и унижать людей. Будь они белые, красные или зеленые».

– Выбор у тебя небольшой, – сказал Осицкий, выдохнув дым. – Покайся. Расскажи, кто еще работает с тобой на ГПУ? Здесь, среди эмигрантов. Кто тебя