Стирание - Персиваль Эверетт

мог. Я оказался в компании председателя совета директоров крупнейшей клинической больницы Бостона “Масс дженерал”, генерального директора “Дженерал миллс”, вице-президента “Дженерал моторс” и начальника отдела маркетинга из “Дженерал электрик”[92], – все с супругами.

Когда все представились, я сказал:

– Так вот где проходят выездные сессии дженералитета.

Шутку встретили смехом.

Я сидел между женой “Дженерал моторс” и мужем “Дженерал электрик”, и, к моему ужасу, оба пытались вести со мной светскую беседу. Кончилось тем, что “Дженерал миллс” посмотрел через стол и театральным шепотом произнес:

– Ну, нам-то вы можете по секрету сказать, кто получит главный приз?

– Я, – сказал я.

Снова взрыв хохота.

– Надеюсь, работа в жюри не очень утомительна, да?

– Всего каких-то четыреста книг прочесть, – сказал я.

– Уф. Да я за всю свою жизнь не прочел и половины от этого количества.

– Конечно, прочел, дорогой.

– Не уверен.

– Трудно было выбрать победителя?

– Вообще-то нет, – сказал я. – Уже, наверное, месяц, как все стало ясно.

– А я знаю, кого вы выбрали. – Я посмотрел на жену “Масс дженерал”. – Вы ведь мне скажете, права я или нет?

– Нет, не скажу, – сказал я. – Не имею права.

– Ох уж эта принципиальность художников.

Я усмехнулся, и все головы повернулись ко мне.

– Смешное слово “принципиальность”, – сказал я. – Щекотное.

Все закивали, будто говоря: “Писатель!” Потом беспокойно переглянулись, словно пытаясь найти какое-то иное объяснение моим словам, и успокоились, когда нашли: “черный писатель”. Но, возможно, мне это только почудилось от волнения.

Прошло награждение в других номинациях, зал аплодировал, но, как всегда, по-настоящему всех интересовал только главный приз. Уилсон Харнет поднялся из-за своего столика, вышел на трибуну и улыбнулся.

– Я знаю кое-что, чего вы не знаете, – сказал он.

Общий взрыв смеха.

Я оглядел зал и увидел Юла. Он тоже меня заметил и взглядом спросил, что происходит. Взглядом же я дал ему понять, чтоб не уходил.

– Перед нами стояла непосильная задача, – сказал Харнет. – Говорят, столько заявок на премию никогда не поступало. Охотно верю. Мы прочли больше пятисот романов и сборников рассказов.

Зал ахнул, как по команде, tutti[93].

– Но мы занимались любимым делом. Выбрать победителя было непросто. Надеюсь, вы одобрите наше решение. Все финалисты, безусловно, заслуживают самых высоких похвал. Каждая из этих книг по-своему замечательна. Увы, им противостояла настоящая глыба – одновременно чудовище и красавица, как любим говорить мы, писатели.

– Вы правда так любите говорить? – спросила жена “Дженерал миллс”.

– Очень.

Харнет засмеялся без всякого повода.

– Конечно, я мог бы и дальше томить вас ожиданием, но не буду и просто назову победителя. В этом году жюри Книжной премии посчитало лучшим произведением в прозе роман “Блять” Стэгга Ли.

Свист, одобрительные выкрики, аплодисменты. “Браво! Браво!”

– Надеюсь, мистер Ли сегодня здесь, среди нас, – сказал Харнет.

Я встал и начал пробираться к трибуне.

Но почему-то пол вдруг превратился в песок…[94]

Каждый шаг давался с трудом, голова кружилась так, будто меня накачали наркотиками. Вспыхивали фотовспышки, гудели голоса, и я не понимал, почему иду по песку – может быть, это сон? Справа были члены общества “Nouveau Roman”, рядом с ними Линда Мэллори и, кажется, библиотекарша из моей школы. Слева – отец, стоявший между двух женщин: в одной из них я узнал мать, а в другой угадал Фиону. За ними – брат, сестра и единокровная сестра. Были там и другие люди – лица вроде знакомые, но я их не узнавал. Все они теснились вокруг, подталкивали меня вперед. Вспышки ослепляли, и когда они гасли, зал на мгновение проваливался в темноту.

– А вот и один из моих коллег по жюри, – сказал Харнет. – Возможно, мистер Эллисон слышал что-то о том, где сейчас наш лауреат.

До трибуны оставалось еще ползала.

– Может, это их, черная тема, – сказал Харнет.

Смех.

Лица из моей жизни, из моего прошлого, из моего мира стали так же реальны, как нереальные лица Харнета и корпораций с их женами и мужьями. Все они обращались ко мне строками из моих любимых романов, но, когда я пытался повторить эти строки за ними, оказывалось, что не помню ни слова. Потом появился мальчик – возможно, я в детстве. Он поднес ко мне зеркало. В нем было лицо Стэгга Ли.

– Теперь ты свободен от иллюзий, – сказал Стэгг. – Каково это: быть свободным от своих иллюзий?[95]

– Я знаю эти строки, – произнес я вслух, понимая, что говорю в пустоту.

Когда я поднялся на трибуну, Харнет прикрыл рукой микрофон и спросил, что я творю.

– Ответ: “больно и пусто”[96], – сказал я.

– Вызовите скорую помощь, – сказал Харнет.

Я скользнул взглядом по лицам из своего настоящего и прошлого, но обратился прежде всего к матери.

– Как хороши, как свежи были розы, – сказал я.

Тут зал озарился нестерпимо ярким светом – это уже были не вспышки, а постоянное ровное свечение. Я посмотрел на телекамеры. Они были направлены на меня.

Посмотрел в зеркало, которое все еще держал мальчик. Он держал его у бедра, и я точно не знал, какое из моих лиц в нем отражается.

Я выбрал одну из камер и уставился прямо в нее. И сказал:

– О боги! Я в телебизоре.

hypotheses non fingo[97] с

Примечания

1

“Новый роман”, или “антироман” – название литературного направления постмодерна во французской прозе, сложившегося в середине XX века и противопоставившего свои произведения социально-критическому, с разветвленным сюжетом и множеством персонажей, роману бальзаковского типа.

2

Выдержки из эссе Ролана Барта в следующей главе приводятся (иногда с незначительными изменениями) в переводе Г. Косикова и В. Мурата.

3

Возьмем еще одну паузу, как ранее в основном тексте, и поясним: по сути, нам предлагается использовать пять основных кодов, по которым можно классифицировать любое означающее в разбираемом тексте. Ниже я перечислю эти коды не по степени важности, а в том порядке, как они были упомянуты. Герменевтический код охватывает такие (формальные) единицы, которые подразумевают, наводят на мысль, заключают в себе, содержат, длят, расшифровывают/разрешают какую-либо загадку. Семы существуют без привязки к персонажу, месту или предмету и приводятся для достижения некоторого подобия тематического поля: нам рекомендуется сохранять за ними право на “непостоянство и хаотичность, благодаря чему они начинают напоминать пылинки, мерцающие смыслом”. (Иными словами, любая ассоциативная ахинея – неплохой способ добавить смыслы и, что более важно, пробудить интерес.) Кроме того,