Вкус тишины - Увелох Рем

— Дураки в этом Ордене, — спокойно говорил Каэлан, мерно шагая по пыльной колее. Ветер слегка трепал полы его плаща. — Адепты этой идеи убеждены, что их единственная задача сохранять привычный порядок вещей. Доделывать и подкручивать винтики в разваливающемся, гниющем доме. Ведь они не видят картины целиком. Акустика этого мира обманчива — его эхо затихнет, ведь Вселенная не вечна, Элиан. Только эхо Первозданного Звука напоминает о том, что она была идеальной, пока энтропия не стала растаскивать ноты в стороны. Рвётся единая струна бытия, и расстраивается сама его акустическая ткань. И каждое столетие рождает всё больше диссонансов.

— О, да, я чувствую это, Магистр, — тихо признался Элиан, едва поспевая за его широким шагом. — Действительно… в последнее время всё вокруг начинает отдавать плесенью и прокисшим молоком. И даже солнечный свет. На излёте дня даже звонкий свет солнца оседает горьковатым отзвуком.

Движение Каэлана прервалось, и он пристально посмотрел на него. Вкус его, до этого момента непрерывно мелькавший безумным калейдоскопом, на долю секунды замер. Алмазная чистота этого звука раскрылась внутри него, обдав нёбо Элиана звенящей пустотой.

— Да, ты видишь симптомы болезни, — кивнул Магистр. — Вокруг все безнадёжно слепы и глухи. Амплитуду фальши они упускают, замечая лишь последствия: ураганы, землетрясения, провалы в пространстве. Третий Закон в действии: при превышении критической плотности диссонансных или фальшивых состояний в системе реальность переходит от локальной коррекции отдельных отклонений к глобальному процессу самоуничтожения структурных элементов. Регенерация направлена на восстановление внутренней согласованности, однако при высокой плотности фальши приводит к каскадному разрушению самой системы. И через тысячу лет, может уже и сотню, от нашей Вселенной останется лишь хаотичный, безумный шум. Откалибровать резонанс мироздания — вот наша задача, а для этого нужны все базовые частоты: ноты времени, пространства, жизни и смерти. До тех пор, пока мы не соберём их, Вселенная обречена тлеть в фальши. И когда мы это сделаем, мы воспроизведем Первый Звук заново. На месте этой старой, больной Вселенной мы запишем новую, идеальную — без болезней и хаоса. Такую идеальную. Рай, где не будет болезней и хаоса.

Изощрённая логика величайшего Магистра Настройщика казалась железной. Теряясь в догадках, Элиан всё ещё не понимал, что движет этим человеком. Разгадать, какая сила заставила его пойти против всего живого ради этой пугающей абстрактной гармонии, Элиан не мог? И всё же в его словах не было ни безумия, ни жажды власти — лишь холодная, непоколебимая убеждённость. Тем ужаснее становилось осознание этого.

Разгадка пришла теплым осенним вечером. И только в глубоком овраге они разбили лагерь, наконец укрывшись от пронизывающего степного ветра. Догорающие ветки саксаула весело потрескивали в костре, бросая длинные прыгающие тени на глиняные склоны. В тепле костра постепенно растворялась усталость длинного перехода. Атмосфера покоя позволила впервые за долгое время просто перевести дух.

Тогда Элиан сидел у огня, лениво перекатывая во рту пресный вкус овсяной лепешки. Расположившись напротив, скрестив ноги, сидел Каэлан. И пока Магистр смотрел на пламя, в отсветах костра его лицо казалось высеченным из серого гранита. Дикий, безумный вкусовой калейдоскоп Элиана впервые за всё время пути замедлился, превратившись в нечто тягучее, тяжелое и темное.

Во рту Элиана медленно разлился вкус густой, остывшей смолы, смешанной со слезами и горьким дымом сожженного дерева. Аллюзия на старое пожарище, которое так и не смогли потушить до конца, осталось горчинкой на языке очень долго. Тишина опустилась на овраг, заглушая даже ровный гул степного ветра. Раскалённые угли тихо осыпались, бросая на лица путников последние багровые отблески.

— Из каких же побуждений вы это делаете, Магистр, если не ради власти? — негромко спросил Элиан, нарушая тишину. — Тогда ради чего, если не для того, чтобы войти в учебники Цитадели как Бог и Спаситель?

Равнодушно, почти отрешённо и долго молчал Каэлан. Интенсивное потрескивание сучьев под языком Элиана резкими сухими толчками. Тут же каждая искра будто хрустела во рту, как подгоревшая корочка хлеба, и лопалась внутри, словно крупные кристаллы соли: острые, сухие, болезненные. Раньше всё было иначе, но теперь что‑то изменилось: вместе с очередным всплеском искр в его нос ударил тяжёлый, липкий запах. И Элиан вздрогнул — будто запах немытых ног прорвался в его восприятие. Так и не поняв, действительно ли это настоящий запах или новый, странный способ, которым звук теперь трогает его обоняние. Рассеянный взгляд остекленел — он замер, чтобы не выдать свое смущение.

Искры гасли, когда Каэлана наконец поднял глаза, и в них отразились угли:

— Тридцать лет назад я был другим, Элиан, — тихо произнес он. Расшевелил угли. Изнутри его голос вибрировал на низкой, глухой частоте. — Тогда я не думал о Вселенной. Раньше я был обычным Настройщиком Первого ранга. И у меня был дом в долине Аэрон. Две родные души: жена по имени Мира и четырёхлетняя дочь. Внутри её души самая лучшая симфония…. Ангельская, самая чистая мелодия из всех, что я когда-либо чувствовал. Освежающая как спелая земляника в июльское утро.

Тень магистра качнулась, когда он протянул руку к огню, словно пытаясь согреть старые шрамы.

— Но в тот год случился Тектонический Сдвиг. Акустика долины вошла в резонанс с подземными пластами. Что-то ломалось в самом нутре мира: земля ходила ходуном, горы рушились. Адское зрелище, я был там. Лестница за лестницей — я поднялся на шпиль собора, использовал все свои знания, все камертоны Цитадели. Адреналин сжигал связки, когда я кричал в противофазе, пытаясь удержать частоту города. Кое-как, из последних сил, но я спас стены. Вопреки всему я спас ратушу. И я спас сотни людей, которые успели выбежать на площадь.

Напряжение достигло предела: голос Каэлана дрогнул, и вкус золы на языке Элиана стал невыносимо едким.

— Там я не услышал свой собственный дом. Апертура трещины росла: маленький диссонанс, отраженная волна от скалы сдвинула частоту одной-единственной несущей балки моего жилища. Дом сложился за секунду, похоронив их под обломками. Когда я раскопал камни… их симфонии уже затихли. Земляничная нота моей дочери оборвалась фальшивым, хриплым аккордом удушья.

Он убрал руку от огня и сжал её в кулак.

— В тот день я понял. Этот мир — бракованный инструмент. Его законы жестоки, его физика полна погрешностей, его музыка построена на случайных смертях и диссонансах. Орден говорит мне, что это «естественный ход вещей». Но какая в этом природа, Элиан? Какая справедливость в том, что вселенная ломает чистейшие жизни просто потому, что где-то сдвинулась тектоническая плита?

Каэлан посмотрел прямо на Элиана. В его взгляде не было безумия