Сто дней - Патрик О'Брайан

Время, которое с самого утра тянулось утомительно долго и без видимой пользы, внезапно ускорило свой бег; он видел и узнавал лица, слышал знакомые голоса. Стивен поспешил на корму, развязал свой сверток, завернул ружье в несколько рубашек и пару длинных шерстяных подштанников и прижал к груди роскошный халат, подаренный визирем. Когда два судна осторожно соприкоснулись бортами, матросы "Рингла" закрепили галеру и перебросили мостки для своего неуклюжего хирурга, который вручил Абдулу великолепное одеяние вместе с потоком сердечных благодарностей, переведенных Джейкобом, а затем осторожно перебрался на шхуну, держа детей за руки.

– О, сэр, как хорошо, что вы здесь! – воскликнул Рид, приветствуя его на палубе. – Как я рад вас видеть и как будет счастлив коммодор. Он там, в Маоне, совсем извелся. Прощайте, сэр, – крикнул он Абдулу Рейсу. – и огромное спасибо вам и вашей прекрасной галере.

Эти последние слова и ответ Рейса уже не были слышны, так как два судна стремительно расходились: "Рингл" направлялся на Менорку, а галера – на Сардинию, но они продолжали махать друг другу, пока не скрылись из виду.

– Эти дети, – сказал Стивен. – Мона и Кевин Фитцпатрики из Манстера. Мона, сделай реверанс капитану, Кевин, шаркни ножкой, – Это было сказано по-ирландски. – Корсары подобрали их в лодке у побережья, привезли сюда и продали на невольничьем рынке. Я их купил и собираюсь отправить домой на следующем корабле, которым командует какой-нибудь знакомый и который направляется в залив Корк. Как только мы окажемся на борту "Сюрприза", Полл позаботится о них, но где мы можем их здесь разместить? И чем мы их будем кормить?

– О, у нас вдоволь молока, свежих яиц и овощей, – ну, относительно свежих, поскольку мы так долго бились против этого проклятого ветра, но они пока съедобны, – а что касается сна, то мы повесим для них койку в каюте: эти двое поместятся в одну, еще и место останется.

– Может быть, теперь им дадут что-нибудь на камбузе и покажут, где отхожее место? Я чувствую в них некоторое беспокойство, знакомое мне с детства.

– Обязательно, – ответил Рид. – Они говорят по-английски?

– Почти нет, но они выучили удивительно много арабских слов, – сказал Стивен, глядя на Джейкоба, который кивнул.

– Тогда я передам их Берри: у него есть свои дети, и он несколько лет был рабом в Марокко.

Позвали довольно пожилого, добродушного моряка, и он увел детей, а Стивен сказал:

– Но прошу меня, ради Бога, извинить, Уильям, давайте перейдем к самому главному. Расскажите мне о "Сюрпризе" и коммодоре.

– Кофе готов, сэр, не хотите ли выпить его в каюте? – спросил стюард.

– Конечно. Господа врачи, не спуститься ли нам вниз? – Наливая кофе, он собрался с мыслями, а затем продолжил: – Ближе к вечеру того дня, когда начался этот ужасный ураган, коммодор был далеко в море, помогая одному пострадавшему кораблю, "Льву", у которого от всех мачт осталось метра три бизани, и мы едва различили его сигнал, вызывавший нас. Итак, мы отдали швартовы, спустили на палубу брам-стеньги, подняли штормовые паруса и вышли из гавани. Очень скоро мы могли только нести штормовой фока-стаксель и еще несколько небольших парусов. Когда мы прибыли на место, ориентируясь по выстрелам из орудия, которые раздавались с минутным интервалом, то едва могли видеть на расстоянии пятидесяти метров из-за песка и летящих брызг, но нам удалось разглядеть, что "Сюрприз" смог взять "Лев" на буксир и немного повернуть его, чтобы он мог поднять часть обломков и установить временный рангоут, чтобы давать хотя бы минимальный ход. Я подошел к фрегату с подветренной стороны, ожидая приказаний, и пока мы переговаривались, на нас вылетело тяжелое голландское торговое судно с почти голыми мачтами, входившее в разбросанный штормом конвой; торговец заметил нас в самый последний момент, переложил руль под ветер, оборвал буксирный канат и врезался в "Сюрприз" сразу за кат-балкой правого борта, снеся бушприт, гальюн, форштевень, большую часть руля и выбив Бог знает сколько стыковых планок обшивки, – Хирурги слушали, пораженные: они достаточно знали о море и об этом конкретном шторме, чтобы понять, в каком ужасном положении оказались три корабля, о которых шла речь. Оба молчали, лишь качая головой. – Трудно поверить, что мы смогли пережить эти Бог знает сколько дней, но, по крайней мере, "Рингл" не пострадал и мог помогать, и у всех было довольно хорошо с припасами. И, к счастью, хотя погода и была самой отвратительной, какую только можно себе представить, было не холодно: ведь все койки на борту "Сюрприза" пришлось использовать, чтобы закрыть течь, в которую первые два дня вливалась вода, несмотря на все наведенные пластыри. Течи на кораблях с такими острыми носовыми обводами очень трудно заделывать. Всем пришлось очень нелегко, постоянно приходилось качать воду, и я никогда не видел, чтобы такое большое количество грога было выпито с таким незначительным эффектом. И матросы – по крайней мере, наши матросы, – проявили себя превосходно: ни разу ни одного недовольного слова. Со временем "Льву" удалось поставить временный рангоут, достаточный для того, чтобы развивать скорость в пять узлов; ветер немного ослаб, как и наша течь, и во вторник утром мы кое-как добрались до Маона, который возник на горизонте прямо по курсу. Мы высадили раненых, – в основном, растяжения, грыжи и травмы от упавших блоков, – коммодор осмотрел "Рингл" и признал его готовым выйти в море, мы приняли на борт кое-какие припасы, и, когда ветер переменился ровно настолько, чтобы мы могли выйти из Маона, нас отправили за вами, а капитан и все плотники с верфи, которые не были заняты на "Льве", круглосуточно трудились над ремонтом "Сюрприза". Мы отправились в путь с тяжелым сердцем, особенно когда ветер снова переменился на южный, и мы боялись, что больше никогда не увидим Африку. И я не думал, что когда-нибудь снова буду благословлять южный ветер, ведь сейчас он – все, чего только можно пожелать.

Действительно, теперь дул самый приятный бриз, и с его помощью поздним утром следующего дня они прошли по длинной бухте Порт-Маона, где с военно-морской верфи доносился гулкий стук молотков конопатчиков, работавших над корпусом "Льва". А в главном фарватере стоял "Сюрприз", выглядевший таким