Красная земля. Египетские пустыни в эпоху Древнего царства - Максим Александрович Лебедев

условиях: постепенная аридизация североафриканского климата, долгое снижение интенсивности зимних дождей и социально-политическое развитие соседних племен, в том числе благодаря контактам с египтянами, приводили к усложнению политического ландшафта. В Нубии, где египтяне были вынуждены оставить Бухен, представители археологических культур группы С и древней Кермы создали собственные политии[1055].

Проведение экспедиций в менявшихся условиях требовало от руководителей таких предприятий специфических навыков (в том числе опыта управления людьми в условиях ограниченных ресурсов), знаний (чужих языков, традиций, природно-климатических условий, условий навигации и т. д.) и, вполне вероятно, налаженных личных контактов с правящими элитами за пределами египетской Нильской долины. При VI династии, ко времени которой относятся самые подробные сообщения об экспедициях и самые известные экспедиционные лидеры[1056], заметную роль в организации экспедиций стали играть представители провинциальных элит и администраторы в должности «начальника Верхнего Египта» (jm.j-rȝ šm'.w). Руководителями отрядов все чаще становились выходцы из пограничного I верхнеегипетского нома с титулами «начальник отряда» (jm.j-r mš' ) и «начальник чужеземцев» (jm.j-rȝ j'ȝ.w). Отныне представители правящего класса Элефантины возглавляли экспедиции не только в Нубию, но и в Пунт и даже Левант[1057]. Не исключено, что во время государственных экспедиций или помимо них такие чиновники могли использовать в обменных операциях свое личное имущество, ведя параллельную с государственной частную «торговлю»[1058].

На уровне рядовых участников экспедиций происходили похожие процессы. Постепенно выделилась и приобрела значение такая специализированная группа участников как «старатели» (smn.tjw и sr.jw [1059]), для которых работа на рудниках и в каменоломнях была, похоже, основной деятельностью. Такими же специализированными экспедиционными участниками были «чужеземцы» на египетской службе (j'ȝ.w), которые упоминались все чаще, и «охотники» (nw.w). Памятники конца Древнего царства позволяют выделять уже целые династии экспедиционных участников как среди начальников, так и управляющих в среде работников[1060]. География их известной деятельности порой выходила за одно конкретное направление и могла быть весьма обширной[1061]. Это, как отмечалось, подтверждают и данные археологии, свидетельствующие о возможных перемещениях специализированной рабочей силы на значительные расстояния[1062].

Глава 9

Пустыни и экономика Древнего царства

9.1. Экономическая теория и Древний Египет

Ю. Я. Перепёлкин наставлял меня в свое время так: «Главное – влезть египтянину в мозги», – правда, как это сделать, не сказал. Поэтому каждый из нас поступает, как хочет и может. А отсюда и проблема достоверности египетских источников остается открытой.

Четверухин 2001:375

Помимо политического и религиозного значений, которые уже были рассмотрены выше, пустынные пространства играли большую роль в экономической и хозяйственной жизни древних египтян. Современная экономическая теория предсказуемо далека от египтологии и египтологов, поэтому исследования в области социально-экономической истории Древнего Египта зачастую носят преимущественно описательный или систематизирующий характер[1063]. Лишь немногие египтологи являются последовательными сторонниками какого-либо макроэкономического течения, например кейнсианства[1064]. Некоторые коллеги знакомились с экономической теорией опосредованно через работы специалистов в области экономической антропологии, возникшей на пересечении антропологии, социологии и истории экономики, часто становясь после этого сторонниками идей К. П. Поланьи[1065]. Редкие экономисты, проявившие профессиональный интерес к Древнему Египту, удивлялись тому огромному объему данных, который удалось собрать и классифицировать археологам и историкам, но сожалели о том, что египтологи – прежде всего сторонники К. П. Поланьи – не знакомы с современной экономической теорией либо неверно ее понимают. Надо сказать, что их попытки взглянуть на древнеегипетскую экономику[1066] остались практически незамеченными, и работы эти цитируются редко.

Специалисты по социально-экономической истории Древнего Египта слабо интересовались дебатами, шедшими при их жизни среди экономистов (например, между модернистами и примитивистами) или экономических антропологов (например, между формалистами и субстантивистами). Модернисты и формалисты считали, что социально-экономическая история древних обществ может реконструироваться с использованием современных экономических моделей, так как людям во все времена при принятии экономических решений свойственна одна и та же базовая рациональность[1067]. А примитивисты и субстантивисты полагали, что экономики древних обществ кардинальным образом отличались от современных, ведь наша нынешняя рациональность является результатом долгой культурной эволюции[1068] и распространилась по всему миру только благодаря колониализму и глобализации. Они отстаивали принцип, согласно которому для изучения древних экономик можно использовать только представления о самых базовых производственных организмах и формам связей внутри них[1069].

Многое изменилось в последние 50 лет: на фоне сближения истории с социальными науками – прежде всего антропологией – и появления процессуальной, а затем и постпроцессуальной археологии интерес к теоретическим моделям среди египтологов возрос[1070]. Работать в сфере изучения социально-экономической истории вне парадигмы какой-либо экономической теории затруднительно, поскольку опора на жизненный опыт[1071] и здравый смысл[1072] – плохие основания для аргументации, когда речь заходит об обобщениях[1073]. Ценность экономических теорий в том, что они помогают более системно ставить вопросы к источникам, дабы попытаться пролить свет на древнюю экономическую деятельность. Минусы тоже очевидны: приверженность какой-то теории может сильно влиять на итоговые интерпретации.

В настоящее время существуют три основных взгляда на египетское общество и экономику в периоды существования централизованных государств[1074]. В самом общем и несколько утрированном виде их можно представить следующими образом:

1) Централизованное государство контролировало как основные средства производства (включая землю), так и правящий класс, а кроме того, могло неограниченно распоряжаться прибавочным трудом. Основной формой эксплуатации был сбор податей с земледельческого населения. Эта точка зрения характерна для специалистов, воспринявших марксистский подход к изучению социально-экономической истории и концепцию трибутарного[1075], или азиатского способа производства[1076].

2) Экономика Египта была неразрывно связана с государственными хозяйствами и государственной системой (пере)распределения, общество находилось под достаточно жестким административным контролем и приобретение личного богатства было возможно лишь на государственной службе. В Египте отсутствовал индивидуализм со свойственным ему экономическим мышлением[1077]. Эта точка зрения была широко распространена в XX в. и характерна в том числе для последователей К. П. Поланьи.

3) Убедительные свидетельства в пользу существования в Египте всеобъемлющей распределительной системы отсутствуют, хотя государство, безусловно, было важнейшим участником экономических процессов и занималось (пере)распределением. Египетское общество развивало традиционную экономику, совмещавшую регулирующую роль государства в сферах законодательства, налогообложения, мобилизации трудовых ресурсов, с относительно свободным рынком[1078]. Древнеегипетскому обществу (по крайней мере эпохи Нового царства) нисколько не было свойственно отсутствие экономической инициативы, напротив, именно в ней следует видеть причину политической и социальной конкуренции[1079].

Надо отметить, что первых два взгляда сформировались в рамках антимодернизационного подхода к изучению древних