Красная земля. Египетские пустыни в эпоху Древнего царства - Максим Александрович Лебедев

выдачами (а во времена слабой власти это было практически все), существовал рынок в виде личных сделок на местном уровне, обремененных иногда социальными обязательствами, или более широкого обмена с участием наемных посредников – «торговцев». Социальные ценности затмили фактический характер этого процесса, оставив слепое пятно на концепции прибыли. Но любой древний египтянин, способный почувствовать разницу между хорошей и плохой ценой, был “экономическим человеком”»[1101].

Для Древнего царства Б. Кемп предложил модель «государства-поставщика» (provider state), которое хоть и регулировало экономическую жизнью в интересах элит, но выгоду от этого через организованное государством (пере)распределение получали широкие слои населения[1102]. В Новом царстве он находит уже весьма развитые рыночные отношения, которые считает признаком развитого государства (mature state)[1103].

Б. Кемп прожил долгую жизни при правительствах, официально исповедовавших концепцию государства всеобщего благосостояния (welfare state). Интересно, как его представление об априорном богатстве древнеегипетского общества отличается, например, от того, что пишет А. Е. Демидчик – исследователь из страны, пережившей за последние 100 лет три больших голода с многочисленными жертвами: «В Египте III–II тыс. до н. э. единое территориальное государство было непременным условием гарантированного выживания населения отдельных областей. А некоторые фундаментальные особенности этого государства, видимо, объясняются невозможностью покрыть дефицит продовольствия в отдельных областях при помощи добровольного межрегионального обмена. Следует помнить, что к моменту создания первой территориальной государственности земледелец Ближнего Востока вел натуральное хозяйство, в предметах “со стороны” почти не нуждался и на производство избыточного продукта – из-за примитивных технологий и тяжелейших условий труда – шел крайне неохотно… В древнем Египте только государство могло успешно справиться с оказанием продовольственной помощи целым областям, и сделать это можно было лишь через развитие механизмов централизованного принудительного перераспределения»[1104] (курсив мой. – М.Л.).

В контексте этих двух мнений необходимо отметить следующее. Безусловно, любое политическое образование должно иметь конкретный социально-экономический смысл, который нельзя заменить ни идеологией, ни силой. В основе генезиса древнеегипетского государства должно было лежать обеспечение экономических интересов правящего класса. Была ли там изначально заложена забота об остальном населении – вопрос, на мой взгляд, по меньшей мере дискуссионный. Первое известное сейчас относительно надежное письменное указание на голод на территории Нильской долины относится к VI династии, а массовыми такие свидетельства становятся в Первый переходный период[1105]. Предания о голоде в начале I династии[1106] или продолжительных низких паводках при Джосере (III династия)[1107], которые могут согласовываться с существующими палеоклиматическими реконструкциями[1108], сохранились только в поздней традиции. Свидетельства о губительных голодных эпизодах в Нильской долине эпохи Средневековья или Нового времени[1109] вряд ли могут служить убедительной иллюстрацией к событиям рубежа IV–III тыс. до н. э., поскольку к этому времени накопление аллювия значительно подняло уровень поймы, что принципиально изменило ландшафт и условия хозяйствования[1110]. Наконец, – и это, на мой взгляд, наиболее существенно, – данные о диете и стрессах трудового населения нижнего течения Нила, полученные при анализе массовых антропологических материалов из небогатых погребений, не свидетельствуют о продолжительных голодных эпизодах в IV–III тыс. до н. э. ни до образования территориального государства[1111], ни после[1112]. Интересно, что и коллекции антропологических материалов Первого переходного периода из погребений людей, находившихся за пределами правящего класса, не демонстрируют статистически значимого роста числа маркеров, которые могли бы свидетельствовать о серьезном недостатке пищи[1113]. Если использовать в роли показателя качества питания средний рост жителей Нильской долины, то он долгое время стабильно увеличивался и достиг своего максимума накануне образования территориального государства, после чего стал сокращаться[1114]. Иными словами, переход к оседлости ожидаемым образом ухудшил качество питания, а появление государства, вероятно, только усугубило ситуацию для отдельных слоев египетского общества.

Таким образом, фактических свидетельств тому, что централизованная борьба с массовым голодом была важным и тем более главным фактором формирования территориального государства в нижнем течении Нила, на мой взгляд, нет. Не исключено, что функция обеспечения продовольственной безопасности отдельных номов или коллективов, прослеживаемая по письменным источникам рубежа III–II тыс. до н. э., была в какой-то степени приобретена египетским государством позднее, в результате социально-экономического и экологического кризиса Первого переходного периода. Но к этому времени оно уже прошло тысячелетний путь развития[1115].

Для оценки роли государства и крупных строительных проектов в экономике древнеегипетского общества Д. Ворбартон пробует применять к древнеегипетскому материалу кейнсианскую теорию. Он полагает, что монументальные строительные проекты по своей сути являлись масштабным рычагом для стимулирования спроса: государственные стройки увеличивали производство, стимулировали занятость, возвращали собранный прибавочный продукт в широкие слои населения, повышая их уровень жизни и не допуская при этом роста обменных «цен». Последнее было возможно благодаря отсутствию у государства способов внешнего заимствования[1116]. Такой подход не привел к появлению у Д. Ворбартона каких-либо заметных последователей. Не понятно, например, насколько для Древнего Египта вообще была актуальна проблема занятости населения. Тем не менее, не прибегая к экономической теории, к похожим в целом выводам, руководствуясь общей логикой, приходит и Б. Кемп[1117].

А вот у профессиональных экономистов, коротко зашедших на территорию египтологов, взгляд на причины и уровень египетского «благоденствия» несколько иной. Р. Аллен, например, не без иронии отмечает, что хотя египетские цари и заявляли о своей способности влиять на уровни нильских разливов, реальный вклад царской семьи и правящего класса (он называет его «аристократией») в производство не прослеживается. Основной функцией древнеегипетского государства он видит изъятие прибавочного продукта и труда у непосредственных производителей в пользу непроизводительного правящего класса[1118]. В специфических условиях Нильской долины, окруженной с конца Древнего царства пустынными областями, похожими по условиям на современные, египетское государство для реализации своей функции должно было действовать по трем основным направлениям: контроль мобильности населения (желательно с прикреплением к земле), установление единого режима сбора податей (чтобы перемещение в другую область не имело экономического смысла) и внутренняя колонизация под контролем государства. При этом Р. Аллен отмечает, что успеха такая стратегия могла достичь только в рамках территории, имеющей какие-то естественные границы, пересечение которых для земледельцев являлось затруднительным[1119]. Если бы эту стратегию попытался реализовывать на имеющейся в его распоряжении земле отдельный чиновник или правитель нома, то население бы просто постепенно разбежалось вверх или вниз по течению реки (в дельте это было сделать еще проще)[1120]. Любая конкуренция землевладельцев или номов вела бы к снижению эксплуатации непосредственных производителей ради сохранения или переманивания населения. Иными словами, до окончания внутренней колонизации, которая в целом завершилась в Среднем царстве, а фактически прекратилась только при Птолемеях