Путеводитель по Шекспиру. Греческие, Римские и Итальянские пьесы - Айзек Азимов

которую не удается решить, невзирая на все усилия (впрочем, кажется, в наше время таковы все социальные проблемы).

Кроме того, так можно назвать неорганизованную толпу; Кориолан пользуется данной метафорой именно в этом смысле. Выборы консула были доверены многоголовой толпе.

«Эдилы…»

Кориолан увлекается и входит в раж, несмотря на все попытки Менения и других здравомыслящих патрициев остановить его. Наконец он угрожает силой отобрать у плебса политические права.

Ничего другого трибунам и не требовалось. Кориолан не только потерял последний шанс стать консулом; он совершил государственную измену, призывая силой свергнуть государственный строй. Брут кричит:

Эдилы, эй! Арестовать его!

Акт III, сцена 1, строки 171–172

Эдилы – официальные представители плебеев; эта должность была введена одновременно с должностью трибунов. У эдилов было множество обязанностей. Они отвечали за порядок на улицах, раздачу зерна и проведение общественных праздников. Здесь они выступают в роли защитников трибунов, имеющих право арестовывать тех, кто угрожает их безопасности.

«К скале Тарпейской…»

Однако подчиняться Кориолан не намерен, да и патриции против его ареста. Эдилы бессильны, но на помощь к трибунам со всех сторон бегут плебеи. Вспыхивает мятеж, и все попытки Менения успокоить людей ни к чему не приводят.

Трибун Сициний пользуется моментом и призывает казнить Кориолана без суда и следствия. Он кричит:

Поэтому хватайте и тащите

Его к скале Тарпейской, чтоб оттуда

Его низвергнуть!

Акт III, сцена 1, строки 211–213

Тарпейская скала – это утес на Капитолийском холме (см. в гл. 10: «В Капитолий!»). Ее название объясняет позднейшая легенда.

В первые десятилетия своего существования Рим, которым тогда правил его основатель и первый царь Ромул, воевал с соседним племенем сабинян. Сабиняне осадили Капитолийский холм и решили взять его с помощью Тарпеи, дочери полководца, которому была поручена оборона.

Сабиняне сумели убедить Тарпею открыть им ворота, пообещав отдать ей то, что они носят на левой руке. (Девушка была уверена, что речь идет о золотых браслетах.) Ночью она тайно открыла ворота, и первые вошедшие в них сабиняне забросали ее щитами, которые они тоже носили на левой руке. Как большинство людей, они пользовались услугами предателей, но не любили последних. Условия сделки были соблюдены.

По имени первой преступницы, казненной на Капитолии, получило название это место; впоследствии Тарпейскую скалу действительно сделали местом казни. (История совершенно неправдоподобная и явно придуманная с целью объяснить географическое название. Во всяком случае, никаких документальных доказательств этого нет.)

«…Нептуну за трезубец…»

Кориолан, не желающий покорно идти на казнь, вынимает меч. Мятеж разрастается. Когда плебеев удается на время оттеснить, Менений и другие патриции с трудом уговаривают Кориолана уйти: в его присутствии не удается восстановить мир, ибо его язвительность только подливает масла в огонь.

Когда Кориолан уходит, Менений говорит:

Он слишком чист и прям душой для мира:

Что думает, то он и говорит.

Не стал бы льстить Нептуну за трезубец,

Юпитеру – за силу грома. В нем

Что совесть выкует, то речью льется…

Акт III, сцена 1, строки 254–256

Гром (точнее, «громовые стрелы», или молнии) – главное оружие Юпитера. Трезубец Нептуна – трехконечное копье, которым он (как Тритон раковиной) либо успокаивает волны, либо вызывает шторм. Той другое – атрибуты данных богов; если Кориолан не станет просить богов даже ради обладания громом и трезубцем, то ради консульства он и пальцем не шевельнет.

Неужели Менений действительно верит, что это – признак доблести или глупости? Мы получаем ответ через несколько строк, когда Менений не выдерживает:

Ах, черт возьми! Не мог поговорить

Повежливее с ними!

Акт III, сцена 1, строки 261–262

Когда возвращаются плебеи, Менению удается отговорить их от намерения немедленно казнить Кориолана. Его будут судить.

«Мне странно только: меня сейчас не одобряет мать…»

Кориолан возвращается домой. Он считает, что поступил правильно, и ни в чем не раскаивается. Если бы ситуация повторилась, он поступил бы так же, несмотря на риск. Заботит его только одно: недовольство матери. Он удивляется:

Мне странно только:

Меня сейчас не одобряет мать,

Которая всегда их [плебеев. – Е. К.] называла

Рабами шерстяными…

Акт III, сцена 2, строки 7–9

[Выражение «рабами шерстяными» можно понимать двояко: 1) одетыми, в отличие от воинов, в шерстяную одежду; 2) мягкими, податливыми, как шерсть. – Е. К.]

Когда входит мать, он говорит ей по-детски обиженно:

Я о тебе.

Зачем ты хочешь, чтобы стал я мягче?

По-твоему, своей природе должен

Я изменить. Скажи, чтоб я остался

Таким, каким я создан.

Акт III, сцена 2, строки 13–16

Но Волумния действительно хочет, чтобы он стал мягче. Не потому, что она (впрочем, как и Менений) более либеральна, чем Кориолан, или менее одобряет крутые меры. Все дело в политике. Сначала нужно было любой ценой стать консулом, а потом раздавить плебеев. Она говорит:

Упорная не менее, чем ты,

Я все же подчиняю вспышки гнева

Веленьям разума, что ими правит.

Акт III, сцена 2, строки 29–31

Менений и другие сенаторы уговаривают Кориолана предстать перед судом, отказаться от своих слов и слегка польстить плебеям. Эта мысль приводит Кориолана в ужас, но тут к просьбам патрициев неожиданно присоединяется мать, абсолютно точно формулируя главный недостаток сына:

Ты слишком непреклонен.

Акт III, сцена 2, строка 39

Конечно, это ее вина; именно Волумния научила сына относиться к миру как к золотому мотыльку, которого он может разорвать под влиянием бессмысленного каприза.

Теперь мать объясняет Кориолану, что ему следует применить военную хитрость. Необходимо сыграть роль, чтобы обмануть вооруженного врага и заставить город сдаться. Теперь ему предстоит обмануть плебеев. (Ни Волумнии, ни другим патрициям – даже шекспировской публике – не приходит в голову, что это безнравственно.)

Чтобы повлиять на Кориолана, мать без стеснения использует эдипов комплекс, привязывающий к ней:

Прошу еще, мой милый сын, тебя:

Ты говорил, что похвалы мои

В тебя вдохнули воинскую доблесть;

Теперь, чтоб