Коммодор - Патрик О'Брайан

Капитан Пуллингс легко согласился взять Джона на борт в качестве сверхштатного матроса с выдачей обычного рациона (кроме табака, иначе казначей стал бы хныкать и стонать до конца плавания), и он сказал, что может оставить свое каноэ в ялике, поскольку оно больше подходит для высадки доктора на берег, учитывая такой сильный прибой.

Это было в высшей степени приятно, как и почти всеобщее веселье, когда к борту подошли шлюпки, чтобы доставить матросов в увольнение на берег. Раздалось несколько анонимных возгласов "Как дела, старина Сатурнино[129]?" – прозвище, данное ему какими-то беспутными мальтийскими матросами, – но в основном вокруг были улыбки и кивки, вчерашнее бурное негодование совершенно забылось, в то время как многие из его старших товарищей по кораблю спрашивали, что они могли бы привезти ему с берега.

Однако обход пациентов лазарета радости ему не принес. Та оглушительная канонада, возможно, и не убила всех работорговцев на борту "Нэнси" (в это верили во всем Фритауне), но она, несомненно, покалечила нескольких наиболее торопливых и наименее проворных новичков в команде, несмотря на предыдущие частые учения; и хотя лазарет "Беллоны" был, возможно, наиболее чистым и хорошо проветриваемым, чем на любом линейном корабле флота, необычайно влажная, гнетущая жара не очень подходила для тех, кому приходилось там лежать. Там были виндзейли, правильно установленные и эффективные, но они не могли сделать воздух, который они приносили вниз, более свежим, чем он был на палубе, где матросы ходили, тяжело дыша и утирая пот. Некоторые раны и ожоги грозили дать осложнения, и после обеда, который был съеден в душной кают-компании, потому что губернатор пригласил Джека и его капитанов к себе, и состоял из мясного пудинга с почками, Стивен повторил обход со своими помощниками – любезными, но медлительными молодыми людьми, которым не хватало опыта. Они продолжали работу до тех пор, пока, как раз когда он готовил последнюю порцию успокаивающей микстуры из чемерицы, Стивен не услышал шум возвращающейся капитанской шлюпки, свист боцманской дудки, когда коммодор и капитан поднимались на борт, стук и лязг оружия морских пехотинцев.

– Итак, господа, – сказал он. – теперь, я полагаю, мы можем позволить лазарету немного отдохнуть. Эванс, – обратился он к санитару, пожилому коновалу, который сбежал в море, спасаясь от сварливой жены. – В случае затруднений зови мистера Смита. А я пока, – добавил он. – собираюсь осмотреть болото за городом.

– Ну что ж, любезный, я вижу, вы вернулись, – сказал он, входя в каюту, где у кормового окна сидел Джек в рубашке с короткими рукавами и расстегнутыми на коленях и талии брюками. – Надеюсь, вам понравился обед?

– Джеймс Вуд принял нас не хуже Помпезного Пилата, благослови его Господь, – сказал Джек. – Четыре часа, и ни разу без стакана в руке. Хотя, Боже, иногда я чувствую, что мне уже не двадцать. Может, это из-за жары. Разве вы не находите, что здесь жарко, как в аду? Воздух сырой, душный, спертый? Похоже, что нет, раз вы надели сюртук?

– Я не нахожу жару чрезмерной или неприятной, хотя и допускаю, что здесь сыро. Такие полные люди, как вы, чувствуют это сильнее, чем мы, мужчины с более элегантной фигурой. Но утешьтесь: мне сказали, что приближается сухой сезон, когда воздух, хотя иногда и становится намного жарче, совершенно сух, настолько сух, что чернокожие смазывают себя пальмовым маслом, чтобы кожа не трескалась, а за неимением пальмового масла – жиром. Это сухое время года иногда сопровождается интересным ветром, харматтаном, хотя это также может быть и названием самого сезона. Что касается моего сюртука, то я надел его, потому что собираюсь полюбоваться болотом за городом и не хочу рисковать из-за сырого тумана.

– Мой дорогой Стивен, о чем вы думаете? Разве вы забыли свой собственный приказ, что никто не должен сходить на берег после заката? Хотя вы так и не объяснили нам, почему. Это точно не из-за сырых туманов, потому что в тавернах и борделях не бывает сырых туманов, а именно туда моряки инстинктивно направляются, как лань к потокам воды[130].

– Всему виной опасные миазмы.

– Это что, вредные испарения?

– Да, что-то вроде этого, и я могу заверить вас, Джек, что после заката они особенно опасны.

– Посмотрите туда, – сказал Джек, кивая на запад, где через кормовые окна было видно краснеющее солнце, и его сияние уже было приглушено густым и тяжелым воздухом. – Оно зайдет раньше, чем вы успеете полюбоваться своим болотом в течение пяти минут. Нет, Стивен. Все должно быть справедливо. Вы не можете отказывать матросам в увольнениях, если сами будете путаться среди сов и других ночных птиц.

Абсолютная искренность и убежденность Джека преодолели протесты Стивена, его восклицания об особых случаях, о неизбежных исключениях, которые следует понимать, о некоторых оговорках, которые следует принимать как должное, и в конце концов он сказал:

– Ну, в любом случае, я бы многого не увидел, и всегда есть завтра.

– Стивен, – сказал Джек. – мне горько это говорить, но что касается так манящего вас унылого болота, то никакого завтра не будет. Мы снимаемся с якоря во время отлива: губернатор говорит, что при таком ветре новости о нашем прибытии и о наших успехах могли еще не дойти до острова Филиппа, что несколько работорговых судов должны прибыть туда, чтобы завершить погрузку, и что мы можем застать их за этим занятием.

– Ах, вот как, – сказал Стивен, застигнутый врасплох.

– Мы должны использовать все возможные преимущества, прежде чем все побережье об этом узнает. Нельзя терять ни минуты, и как только начнется отлив, мы сможем пойти против течения и выйти из бухты.

Стивен был вынужден согласиться, и, послав самому себе несколько проклятий за глупую, опрометчивую, неосторожную болтливость, отсутствие вдумчивости и подобающей сдержанности, которые помогли бы добиться некоторых исключений ради общего блага, он вышел на палубу, где его утешил вид необычайно многочисленного косяка летучих рыб, которые в сумерках проносились высоко над поверхностью, где их хватали фрегаты, снующие и мелькающие среди них с захватывающей дух быстротой. Затем он с удовольствием узнал, что река возле острова Филиппа была хорошо известна Квадратному Джону, который сказал, что, хотя в разгар сезона дождей она разливалась широко и текла быстро, затапливая лес и образуя в устье водопад и огромную отмель, но когда сильные дожди заканчивались, она начала сужаться и открывался