Коммодор - Патрик О'Брайан

недугам моряков; он также привык иметь дело с удивительно непоследовательными и сложными предрассудками моряков; и, справившись с ситуацией на некоторое время, он вернулся в постель. Но уснуть не смог, потому что как раз в тот момент, когда он уже забрался в свою койку, которая легко покачивалась, какой-то грозный голос внутри него произнес: "Мэтьюрин, Мэтьюрин, ты уже один раз изрядно надоел бедному Джеку Обри своим скучным рассказом о Мишеле Адансоне много лет назад, полчаса болтая с таким же серьезным, даже восторженным видом, пока он сидел там, улыбаясь, вежливо кивая и приговаривая: "О, в самом деле?" и "Подумать только". Как тебе не стыдно! Можешь теперь краснеть, но это делу не поможет. Твою совесть это не успокоит".

Он не мог вспомнить, на какой долготе или широте это было, и даже в каком океане, но как наяву слышал звук своего собственного увлеченного голоса, который звучал все громче и громче, и вежливые ответы Джека[135].

– Часто ли я так делаю? – спросил он сам себя в темноте. – Это привычка, Боже упаси, или только мой преклонный возраст? Он такой милый, хорошо воспитанный человек, просто душка; но простит ли когда-нибудь мое сердце ему это моральное преимущество?

Наконец он заснул, но, когда проснулся, воспоминание по-прежнему было с ним, ясное и отчетливое. Чтобы развеять его, он с особой тщательностью умылся, побрился – в конце концов, было воскресенье, – и вышел на палубу подышать свежим воздухом. К его удивлению, по левому борту вообще не было видно суши, и небольших судов тоже было не видать. Эскадра теперь состояла из двухдечных линейных кораблей и фрегатов, и все они выстроились в удивительно четкую линию на равном расстоянии друг от друга, двигаясь на юго-запад под брамселями при ветре на траверзе. Пока он стоял на палубе, мичман доложил о скорости судна:

– Восемь узлов и половина сажени, сэр, с вашего позволения; а мистер Вудбайн считает, что течение движется прямо на восток со скоростью в целый узел.

Вахтенный офицер, мистер Миллер, что-то ответил, но Стивен пропустил это мимо ушей, поскольку его внимание было полностью поглощено порывом ветра, донесшим запах тостов, бекона и, возможно, только что зажаренной летучей рыбы.

Он поспешил на корму. Он хотел придать себе важный вид, повторив доклад о скорости корабля и течения, но жадность и волнение пересилили его, и он воскликнул:

– Доброе утро, Джек, да пребудут с вами Бог и Дева Мария, это что, только что поджаренная летучая рыба?

– Добрейшего утра и вам, Стивен. Вы угадали. Давайте я вам положу парочку.

– Джек, – сказал Стивен через некоторое время. – Я был поражен, не увидев ни земли, ни наших меньших судов. Не будет слишком неподобающим спросить вас, как это случилось? Они, наконец, потерялись под покровом ночной темноты? В это легко было бы поверить.

– Боюсь, что так, – сказал Джек. – И все же я уверен, что по крайней мере у одного из них на борту был компас; и в любом случае, если он сломается, они всегда смогут следовать за нашими огнями. У нас на корме три великолепных зеленых фонаря, как вы, без сомнения, заметили, и, осмелюсь сказать, кто-то их зажег, – Он повысил голос. – Киллик! Эй, Киллик! Свари-ка новый кофейник, а?

– Я уже его несу, разве не видите? – пробурчал Киллик из-за двери.

– Еще чашечку, Стивен?

– С удовольствием.

– Мы разделились, когда во время ночной вахты ветер изменился на три румба. Бриги и шхуны, которые могут держать гораздо круче к ветру, плывут прямо вдоль побережья к острову Филиппа, когда могут, а когда не могут, то лавируют против ветра; чуть дальше от берега за ними следуют "Лавр" и "Камилла"; а мы совершаем длинный переход на юго-запад, намереваясь во время дневной вахты сделать поворот, подойти ближе к берегу за островом и поймать всех негодяев, которые, возможно, попытаются сбежать или оказать помощь, если в гавани возникнут какие-нибудь проблемы, в чем я сомневаюсь.

Стивен некоторое время переваривал услышанное, а затем сказал:

– Джек, вчера вечером мне вдруг пришло в голову, что я уже рассказывал вам все об Адансоне раньше, и очень подробно, – о его преданности науке, его бесчисленных книгах, его несчастье. Прошу прощения. Нет ничего более скучного, более печального, чем история, повторенная еще раз.

– Уверен, что в целом вы правы. Но я могу вас заверить, Стивен, что в этом случае я не придал этому значения. По правде говоря, я был так занят своей струной "ре", которая все время соскакивала, что опасался, как бы вы не сочли мою невнимательность невежливой. Но я вам сейчас все объясню, Стивен: я поговорил с Хьюэллом и выработал план кампании. Хотите послушать?

– С большим удовольствием.

– Что ж, мне уже давно казалось, и Хьюэлл, и все офицеры, которые были в Шербро и за ним, подтверждают это, что, по сути, все решается возле берега, и что здесь вообще нет места линейным кораблям или даже фрегатам, если только они не такие быстроходные и маневренные, как "Сюрприз". Для них нет другого места, кроме как на той позиции, что занимают некоторые игроки в крикет, которые находятся на самом краю поля, чтобы подбирать улетевшие далеко мячи, – я имею в виду далеко в море и с наветренной стороны от вероятных путей отхода противника, особенно в сторону Гаваны. Нет смысла находиться в пределах видимости с берега: наши высокие мачты видны издалека, тем более что, когда здесь была предыдущая эскадра, на холмах и очень высоких деревьях размещались наблюдатели, и они появятся снова, как только все узнают о нашем прибытии. В целом, как вы знаете, чернокожие видят гораздо лучше, чем мы.

– Да, я не раз в этом убеждался.

– Итак, как только мы разберемся с островом Филиппа, я отправлю линейные корабли и "Темзу" подальше в море, чтобы их не было видно с берега, но на расстоянии, достаточном для подачи сигналов друг другу, и вместе с судами поменьше мы сможем покрыть значительное расстояние. В то же время остальные будут двигаться прямо вдоль побережья так быстро, как только смогут, чтобы опередить новости о том, что мы здесь, в то время как мы пойдем дальше от берега, от мыса Пальмас[136] до Бенинского залива.

– Так будь же он проклят, этот Бенин, Сорок нас было, остался один