Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

которую указал сторож. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие. Дуняша ждала их в тени за выступом стены, её лицо в лунном свете было белым как бумага, но руки не дрожали.

– Пошли, на сегодня всё. – Просто сказал Денис.

Они почти бегом пересекли двор, вышли на набережную и растворились в ночи. Их план рухнул. Правда, все остались целы. Но дело было не сделано. В Кунсткамере по-прежнему лежал «Дар Феникса». Зловещее орудие убийства ждало своего часа.

Денис чувствовал лишь леденящую тяжесть на душе. Они шли по спящему городу, и каждая тень казалась им засадой, каждый звук – погоней.

Глава 38

Торжественное собрание в Кунсткамере было назначено на два часа пополудни. К этому часу у главного входа на набережной Невы уже толпились экипажи. Кареты и коляски с гербами знатнейших фамилий России высаживали седобородых сановников в бархатных кафтанах и дам в тяжёлых парчовых платьях, отороченных горностаем. Здесь же, стараясь не смешиваться с вельможами, съезжались учёные мужи в скромных тёмных костюмах, иностранные посланники в расшитых золотом мундирах и просто любопытные горожане, допущенные по особым билетам, – купцы, офицеры, художники.

Денис проник внутрь рано утром, воспользовавшись суматохой подготовки. Ему, переодетому в ливрею слуги одного из академиков (костюм и бумаги были добыты капитаном Артамоновым), удалось затеряться среди десятков таких же слуг, суетящихся с провизией, вином и убранством. Его задача была проста и невероятно сложна: наблюдать. Следить за кубком, за Голицыным, за Фламандом. И быть готовым в любой момент, если что-то пойдёт не так.

Главный зал Кунсткамеры, тот, где должны были разместить новые коллекции, представлял собой впечатляющее зрелище. Высокие сводчатые потолки были расписаны аллегориями наук и искусств. Вдоль стен стояли ещё пустые, но уже готовые к заполнению шкафы из тёмного дуба с застеклёнными полками. В центре зала был сооружён невысокий помост, на котором находилось несколько мумий в саркофагах – недавнее приобретение государя из Египта. Воздух пах свежей краской, воском и ладаном, который курили в огромных серебряных курильницах, чтобы перебить запах строительной сырости.

Гости, входя, гудели как потревоженный улей. Светлейший князь Меншиков, в ослепительном камзоле, шитом золотыми нитями, и в голубой ленте ордена Святого Андрея, принимал поздравления, кивая с привычной надменной полуулыбкой. Рядом с ним, но чуть в стороне, держался князь Алексей Голицын. Он был одет сдержанно, но безупречно: тёмно-бордовый французский кафтан без лишних украшений, лишь орденская звезда на груди. Его лицо, аристократически бледное, с тонкими губами и высоким лбом, выражало спокойное, почти отстранённое достоинство. Он обменивался поклонами с гостями, но взгляд его, холодный и оценивающий, скользил по залу, будто проверяя расстановку фигур перед решающим ходом.

Денис, пронося поднос с бокалами рейнского вина, поймал этот взгляд. Их глаза встретились на долю секунды. В глазах Голицына не было ни узнавания, ни удивления – лишь лёгкое, почти незаметное любопытство, как если бы он заметил новое, незнакомое лицо среди прислуги. Затем взгляд скользнул дальше. Денис выдохнул: князь уже забыл о нем. Он был для него просто частью обстановки, одним из винтиков в механизме приёма. Это было и облегчением, и новым унижением.

Роберта Фламанда он приметил сразу. Алхимик стоял в стороне от основной толпы, у витрины с коллекцией минералов. В руках у него была записная книжка, куда он что-то заносил, лишь изредка поднимая голову, чтобы окинуть зал тем же научно-бесстрастным взглядом, каким изучал камни. Казалось, происходящее вокруг – блеск мундиров, шёпот интриг, запах дорогих духов – интересовало его лишь как любопытный социальный феномен.

Наконец, у входа зашумели, зашептались, все головы повернулись. В зал вошёл Пётр.

Он был без парика, в простом тёмно-зелёном кафтане прадедовского покроя, но из дорогого сукна, с Андреевской лентой через плечо. Высокий, мощный, с лицом, изборождённым морщинами и оспой, он шёл быстро, слегка прихрамывая, но его присутствие заполнило собой всё пространство. Он не улыбался, лишь кивал на поклоны, его пронзительные, невероятно живые глаза выхватывали из толпы то одного, то другого человека. Он подошёл к Меншикову, что-то коротко сказал ему, потом обернулся к собравшимся, и зал затих.

– Ну что, господа, – раздался его хрипловатый, но громкий голос, – собрались на новоселье? – Он обвёл зал взглядом. – Место сие – не для балов и пустых разговоров. Здесь будут храниться диковины естественные и искусственные, на пользу и в науку всем любознательным. Чтоб видели, сколь обширен и дивен Божий мир, и учились разуму. А теперь – показывайте, что нового привезли.

Он отмахнулся от церемониальной речи, явно желая перейти к сути – к осмотру коллекций. Началась экскурсия, которую вёл сам директор Кунсткамеры, немецкий учёный. Гости, следуя за царём, двинулись вдоль витрин. Пётр то и дело останавливался, задавал вопросы, спорил, тыкал пальцем в экспонаты. Казалось, он забыл обо всём на свете, увлечённый новыми впечатлениями.

Именно в этот момент, когда внимание всех было приковано к царю и чучелу якобы «американского страуса», а на самом деле казуара, случилось то, чего Денис ждал и боялся одновременно. Князь Голицын сделал почти незаметный знак своему камердинеру, старому Потапычу. Тот скрылся в боковой двери и через минуту вернулся, неся на расшитом золотом бархатном подносе тот самый холщовый чехол. Он подошёл к светлейшему Меншикову и что-то тихо сказал. Меншиков кивнул и, дождавшись паузы в объяснениях учёного, обратился к Петру:

– Ваше Величество, князь Алексей Дмитриевич Голицын желает преподнести особый дар для нового музея – в знак почтения к вашим просвещённым трудам.

Пётр обернулся, его брови сдвинулись – он не любил, когда его отвлекали. Но интерес взял верх.

– Ну, что там ещё? Показывай.

Голицын с тем же спокойным достоинством подошёл к подносу, снял холщовый чехол. В свете сотен свечей кубок засиял ослепительно. Позолота и лак отражали пламя, эмалевые краски казались живыми, глубокими. Собравшиеся ахнули. Даже Пётр на мгновение задержал на кубке заинтересованный взгляд.

– Работа искусная, – произнёс он. – Что сие означает?

– Кубок «Дар Феникса», Ваше Величество, – голос Голицына был ровным и звучным. – Символ возрождения через знание. Как птица Феникс восстаёт из пепла, так и истинная мудрость рождается из праха невежества. Пусть сей кубок напоминает всем, кто переступит порог сей храмины, о высшей цели наук.

Речь была красивой, льстивой и абсолютно пустой. Пётр, казалось, это почувствовал. Он кивнул, уже теряя интерес.

– Ладно. Поставь его там, – он махнул рукой в сторону центрального стола с мумиями. – Пусть стоит.