Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

– Я? Нет, – Фламанд искренне удивился. – Я же уже говорил вам ранее, что никогда не практикую насилие лично. Я лишь изучаю последствия. Но реакция, мичман, бывает бурной. Осколки летят в разные стороны. Кого заденут… это уже дело случая. Вы, защищая его, можете сами непреднамеренно толкнуть его под эти осколки. Парадокс, не правда ли?

Он взглянул на карманные часы, висевшие на цепочке.

– Мне пора. Меня ждут. Было приятно побеседовать вновь с мыслящим человеком. Вы могли бы стать неплохим натурфилософом, имей вы соответствующее образование. Жаль, что обстоятельства делают нас противниками. Но и противостояние – форма связи, только со знаком минус.

Он кивнул, повернулся и пошёл обратно к оранжерее, его тёмная фигура быстро растворилась в зимних сумерках. Денис остался один среди замёрзших тисов. Его трясло, но не от холода. От холодной, рассудочной бесчеловечности только что услышанного. Фламанд был страшнее любого головореза из числа подручных Голицына. Фламанд был готов убивать из чистого, незамутнённого любопытства учёного, ставящего эксперимент над целой страной.

Теперь Денис понимал, что это была не только политическая интрига. Это была война идей, война картин мира. С одной стороны – грубая, энергичная, прагматичная сила Петра, ломающая старое и строящее новое любой ценой. С другой – изощрённая, холодная идеология «естественного порядка», готовая уничтожить нарушителя гармонии как инфекцию. И между ними – он, его семья, Пашка, капитан Артамонов, старая нянька Марфа… всего лишь «реагенты» или мелкие «осколки».

Он очнулся от оцепенения и вышел за ворота Аптекарского огорода. Вечерело. Где-то в городе, в доме на Английской набережной, Голицын и Фламанд, вероятно, уже обсуждали детали завтрашнего ужина. А Пашка в это время, наверное, мыл копыта княжеским лошадям, готовясь к своей роли.

Денис пошёл в сторону Васильевского острова, сжимая в кармане кулаки. Теперь у него не оставалось сомнений. Остановить «реакцию» было необходимо. Не ради царя, не ради империи. Ради того, чтобы его собственный сын не стал ни «осколком», ни «продуктом превращения». Чтобы он мог просто жить. А для этого нужно было разрушить сам «тигель».

***

Возвращение в слободу на Васильевском острове стало для Дениса путешествием по иному Петербургу. Город, ещё недавно казавшийся гигантской стройкой и ловушкой одновременно, теперь приобрёл чёткие, почти тактические очертания. Каждый поворот улицы, каждый квартал он мысленно отмечал как возможный рубеж обороны или путь к отступлению. Слова Фламанда – «реакция», «осколки», «тигель» – звенели в ушах.

В избе, где его ждали Дуняша с сыном. Денис, сбросив промёрзший кафтан, коротко пересказал ей суть разговора с алхимиком.

Но то, что Калмыков услышал от вернувшегося после своих хлопот Пашки, перевернуло их планы с ног на голову. Пашка, словно ушат ледяной воды на голову вылил.

– В доме Голицына все приготовления к приёму отменены! Днём князь на карете лично возил что-то важное в Кунсткамеру. С охраной. В руках держал кожух тканный. Сам видел. – Выпалил Павел и растерянно посмотрел на Дениса с Дуняшей.

– Ты сам видел? – Резко спросил Денис, поднимая голову. – Что за кожух, какой по размеру?

– Сам. Кожух в аккурат под кубок, – взволнованно сообщил Красин.

– Что ж, надо придумывать новый план. – Спокойно сказала побледневшая Дуняша.

Воздух был густ от напряжения. Денис опустил плечи. Он вышел из комнаты и выругался.

Глава 36

– …Значит, они уже перевезли кубок в Кунсткамеру. А этот англичанин при Голицыне и вправду не считает себя убийцей, – тихо проговорила Дуняша, качая люльку. – Для него всё это – словно переливание жидкостей из колбы в колбу. Страшно.

– Страшнее любого душегуба, – согласился Пашка, точа на бруске свой нож. – Такого и за грудки не возьмёшь, и в глаза не посмотришь – совести нет. Одни вычисления.

– Его вычисления мы можем переиграть, – сказал Денис, подходя к столу, где были разложены планы. – У нас есть один вечер, чтобы действовать. Раз всё так обернулось, Павел теперь свободен и поможет нам здесь. Нам нужно попытаться не просто выкрасть кубок из Кунсткамеры, но и суметь вручить его вместе с докладной государю через его доверенных лиц. А если нам не удастся его выкрасть, нужно, чтобы Голицын вручил «дар» государю, уверенный в своём триумфе. Иначе он либо вновь отменит всё, либо найдёт какую-то замену своему злодеянию, и мы проиграем.

– Так и есть. Лучше нам побывать в Кунсткамере до торжеств. Осмотреться там, – заключила Дуняша, её взгляд стал острым, сосредоточенным.

Это был риск, но риск оправданный. На следующий день, в полдень, они отправились на стрелку Васильевского острова. Кунсткамера, ещё не достроенная до конца, уже поражала воображение. Массивное каменное здание с высокой башней, увенчанной армиллярной сферой, символом вселенной, возвышалось над низкой застройкой острова. У входа, несмотря на будний день, толпился народ – от щеголей в париках до простолюдинов в зипунах. Вход, как гласила вывеска, был «для всех чинов людей безденежно», что являлось прямой волей Петра: наука должна быть доступна каждому.

Внутри царил полумрак и густой, странный воздух – смесь запахов старого дерева, пыли, воска и чего-то едва уловимого, химического. Первый этаж был отдан под «натуральные диковинки»: чучела экзотических птиц с яркими, потускневшими перьями; зубы и челюсти невиданных рыб; заспиртованные в огромных стеклянных баллонах уродцы – двухголовые ягнята, сиамские близнецы, младенец с циклопическим глазом. Народ глазел, ахал, крестился. Денис с семьёй, стараясь не выделяться, двигались вместе с потоком. Они внимательно запоминали расположение помещений, лестниц и переходов между залами.

На втором этаже располагались «искусственные раритеты»: коллекция монет и медалей, старинное оружие, астрономические инструменты. И здесь, в отдельном, охраняемом гренадером кабинете, находились сокровища, привезённые из Голландии: знаменитая анатомическая коллекция доктора Рюйша, его «препараты» – засушенные и инъецированные воском органы и целые детские тела в изящных, жутковатых позах. Дуняша, взглянув на это, побледнела и крепче прижала к себе Алёшу, закутанного в одеяло.

Именно здесь, в этом кабинете, они увидели странное. Через полуоткрытую дверь служебной комнаты, примыкавшей к кабинету. Там суетились два человека в форменных кафтанах сотрудников Кунсткамеры, на столе, застланном зелёным сукном, стоял небольшой стеклянный купол.

– Может, его готовят для «Дара Феникса», – тихо предположила Евдокия.

– По размеру в самый раз. – Отозвался Пашка.

Он крепко сжал руку Калмыкова и с жаром заговорил, вспоминая о кубке, ранее виденным в Архангельске. Мимо прошли два служителя Кунсткамеры. Они замерли,