Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

– Согласен, – наконец выдавил он.

– Умно, – кивнул Меншиков. – Капитан Артамонов будет твоей единственной связью со мной. Через него передашь вещь. И помни: только оригинал кубка. Никаких копий, никаких обломков. Всё должно быть чисто.

Он сделал знак рукой. Капитан Артамонов шагнул из тени и протянул Денису небольшой, тщательно запечатанный кошелёк.

– Здесь сто червонцев. И бумажка с адресами. Завтра, с утра.

Денис взял кошелёк. Золото отяжелело в его руке, словно свинец. Это была плата не за услугу, а за его жизнь и жизнь его семьи.

– Можешь идти, – сказал Меншиков, уже поворачиваясь, чтобы уйти. – И, калмык… постарайся не подвести. Мне не нужен скандал, но если уж скандалить – то чтобы враг был уничтожен полностью.

Он удалился по аллее, его тёмная фигура быстро растворилась в зимней мгле. Капитан Артамонов кивнул Денису в сторону калитки.

– Тот же путь. Сани ждут.

Обратная дорога в слободу прошла в полном оцепенении. Денис сидел в санях, сжимая в руке кошелёк, и чувствовал, как его план, его надежды рушатся, заменяясь новой, чудовищной авантюрой. Меншиков не собирался его спасать. Он использовал его как таран, чтобы ударить по Голицыну, но при этом сам оставался в стороне. Денис был расходным материалом в борьбе титанов.

В избе все ждали его. Пашка ходил из угла в угол, Дуняша сидела у печки, прижав к себе спящего Алёшу. Их лица были бледными от напряжения.

– Ну? – спросил Пашка.

– Меншиков, – коротко сказал Денис, бросая кошелёк на стол. – Он даёт деньги и два контакта. Но требует, чтобы я сам, тайно, добыл кубок из дома Голицына. Только тогда он вмешается.

– Это ловушка! – вырвалось у Пашки. – Он хочет, чтобы тебя там убили как вора! Или схватили, и тогда он скажет, что не знал тебя!

– Понимаю, – устало сказал Денис. – Но выбора у нас нет. Отказаться – значит подписать смертный приговор себе и вам. Он прямо пригрозил.

Калмыков сел на лавку и опустил голову на руки. Усталость, накопившаяся за недели бегства, за дни отчаяния в Петербурге, навалилась на него всей тяжестью. Дуняша молча встала, подошла, положила руку на его плечо. Её прикосновение было твёрдым и тёплым.

– Значит, будем добывать, – просто сказала она. – У нас есть деньги. Есть имена. Есть ещё время. Разработаем план.

– Ты не пойдёшь, – резко сказал Денис, поднимая голову. – Ни ты, ни Паша. Это я должен сделать один!

– Один ты не справишься, – так же спокойно возразила Дуняша. – Нужны глаза снаружи, нужна подстраховка, нужен отход. Паша может быть тенью. А я… я буду думать. Мы вместе продумаем каждый шаг.

Пашка энергично кивнул.

– Она права. На то мы и семья. А что до плана… у меня в голове уже кое-что есть. Этот вор-осведомитель… я, может, слыхал о таком. Порасспрошу завтра на рынке, осторожно.

Денис смотрел на них – на жену с её несгибаемой волей, на верного друга, готового идти на смерть. И чувство безнадёжности начало понемногу отступать, сменяясь холодной, ясной решимостью. Да, их снова посылали на смерть. Но на этот раз они шли не слепо. У них была своя правда, своя семья и своя хитрость. И пять дней, чтобы обернуть чужой расчёт против самих расчётчиков.

Он разжал ладонь. В ней, кроме кошелька, лежала иконка-складень, подаренная Дуняшей. Он сжал её снова. Это была уже не просьба о защите. Это был обет. Обет выжить и победить. Ради них. Ради будущего, которое они отвоюют из пасти этого холодного, циничного города.

Глава 34

Утро после встречи с Меншиковым было хмурым, с мелкой, колючей изморосью, превращавшей петербургские улицы в серо-бурую кашу. Денис и Пашка, закутавшись в потрёпанные кафтаны, вышли из слободы на поиск контактов, данных светлейшим. Первый адрес привёл их в Галерную гавань, в район, прозванный «Кошачьей слободкой» – скопление лачуг, землянок и питейных заведений, где ютился портовый сброд всех наций. Имя, которое они искали, было «Тимоха-Ус». Местный кабатчик, налив им по чарке дешёвой ханжи, лишь мрачно ткнул пальцем в сторону дымной избы у самого обрыва к воде.

Тимоха-Ус оказался тощим, болезненного вида мужчиной лет пятидесяти, с жидкой седой бородкой и необычайно цепкими, быстрыми глазами. Он сидел за столом, чинил рыболовную сеть и, кажется, ждал их. Его прошлое – вор-домушник, «скорняк», отсидевший в Рогервике, а ныне осведомитель Тайной канцелярии – читалось в каждом осторожном движении.

– По какому делу? – спросил он, не поднимая глаз от узла.

– Насчёт дома одного, на Английской набережной, – тихо сказал Денис. – Нужно узнать всё: планировку, распорядок, служебные входы.

– Чей дом?

– Князя Алексея Дмитриевича Голицына.

Пальцы Тимохи на миг замерли, потом продолжили работу. Он поднял голову и внимательно, без страха, осмотрел обоих.

– Смертного дела просите, братцы. Дом тот – крепость. Каменный, два этажа, со стороны двора флигель для слуг и конюшни. Окна первого этажа – с коваными решётками, второго – без, но ставни дубовые, с внутренними засовами. Прислуги – человек тридцать, не меньше. Дворники – отставные солдаты, с рогатинами. Ночью по двору цепных псов спускают. Постороннему не попасть.

– А если не постороннему? – вступил в разговор Пашка. – Если, скажем, наняться? В конюхи? В истопники?

Тимоха-Ус усмехнулся, обнажив редкие жёлтые зубы.

– В конюхи – можно попытаться. Конюшни княжеские на Мойке, в двух шагах от дома. Конюшням нужны сильные руки, а мозги – не очень. Там свой староста, Гаврила, человек суровый, но пьющий. Если угодить ему да не лезть в глаза – можно зацепиться. Только проверять будут. Пачпорт спросят, откуда ты.

– Пачпорт найдём, – уверенно сказал Пашка. – А что внутри дома?

– Внутри… – Тимоха на мгновение задумался, его пальцы снова забегали по верёвке. – Парадные комнаты на втором этаже, вдоль набережной. Столовая, кабинет, бальный зал. Лестница мраморная, с позолотой. Княжеские покои – в восточном крыле. Кабинет его – угловая комната, окна на Неву и на двор. Ключ от него – только у князя да у его камердинера, старика Потапыча. Говорят, там у него сейф английский, в стене. Но это слухи. Что вам оттуда нужно?

– Узнать, когда будет большой приём, – сказал Денис, избегая прямого ответа. – И куда после приёма будут убирать посуду, в частности, один особый кубок.

Тимоха снова усмехнулся, теперь уже с оттенком профессионального интереса.

– А, значит, так… Кубки после