Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

– кто из Сената, кто из Адмиралтейств-коллегии. И, говорят, учёный один, иностранец, при нём состоит. Алхимик, что ли. Он, говорят, какой-то царский подарок готовит.

Это был Фламанд. Он здесь. Круг замкнулся. Все действующие лица собрались в Петербурге. Оставалось только ждать развязки. Но пассивное ожидание было равно поражению.

После ухода Аникея в избе повисло гнетущее молчание. Снаружи завывала вьюга, била в ставни. Они сидели у печки, и трое взрослых людей чувствовали себя как в осаждённой, обречённой крепости.

– Не выходит ничего, – сдавленно проговорил Пашка, разламывая сухарь. – Как кроты мы, в темноте копаем, а они там, наверху, всё уже поделили. И придут за нами, когда сочтут нужным.

Дуняша, качая люльку с уснувшим Алёшей, смотрела на огонь в печи. Её лицо, освещённое дрожащим пламенем, казалось вырезанным из слоновой кости – красивым и бесстрастным. Вдруг она подняла глаза на Дениса.

– Все эти дни, пока ты пытался найти подход к сильным мира сего, я смотрела вокруг, – тихо начала она. – Я ходила на рынок у Адмиралтейства с другими бабами. Не просто так. Чтобы слушать.

– И что ты услышала? – устало спросил Денис.

– Я услышала, что власть – это не только князья и генералы. Власть – это приказчик, который отпускает муку по пайку. Это писарь в полицмейстерской канцелярии, который записывает жалобы. Это нянька в доме офицера, которая знает все его секреты. Наша беда в том, что мы всё время искали путь наверх, к тем, кто уже всё решил. А может, нужно искать путь вбок? К тем, кто ничего не решает, но всё видит и всё помнит.

Она говорила без обычной своей сдержанности, с какой-то новой, отчаянной страстью.

– Наша хозяйка, солдатка Фёкла, ходит на тот рынок брать в стирку офицерское бельё. Она стирает для жён офицеров Преображенского полка. Через неё, через разговоры у проруби, я вышла на старуху, Марфу. Она пять лет нянчила детей в доме капитана Преображенского полка. Угадайте кого?! Артамонова. Твоего, поди, Денис. Капитан этот снова здесь, в городе. Говорит она, мол, честный, не берёт взяток, справедливый. И Марфа у него служит по-прежнему. Она… она не любит новую моду, не любит немцев и алхимиков. Она простая русская баба.

Денис удивленно смотрел на жену, и в нём зарождалась слабая, но упрямая надежда.

– И что из этого?

– Из этого то, что завтра, когда Фёкла пойдёт на рынок, я пойду с ней. И встречусь с Марфой. И расскажу ей про злых людей, что хотят царю-батюшке навредить. По-женски, просто, без бумаг и шифров. И попрошу её – передать мою просьбу о встрече её капитану. Не как шпионке, а как матери, которая просит защиты для своего ребёнка. Потому что то, что он, не полностью ведает то, что враги затевают, – оно всем детям нашим грозит. Если есть в нём хоть капля совести… он выслушает.

Это был отчаянный, почти безумный план. Стучать не в парадные двери, а в чёрный ход. Искать справедливости не у власти, а у её простых, обойдённых слуг. Идти на поклон к Артамонову, который сам ли иль по приказу свыше, бросил их на произвол судьбы в Архангельске. Но, похоже, это был единственный оставшийся путь.

– Риск огромный, – сказал Денис. – Ведь моя опала имеет какие-то причины свои у Артамонова. Если она про меня прознает, если проболтается раньше времени…

– Она не проболтается, – уверенно сказала Дуняша. – У неё в глазах – та же боль, что и у меня. Она мне доверится.

Пашка молча кивнул, поддерживая сестру. Денис вздохнул. Они зашли в тупик официальными путями. Оставался только этот – простой, человеческий, и оттого самый опасный.

– Хорошо, – сказал он. – Попробуем. Но если что… мы должны быть готовы бежать. Или драться.

Ночь прошла в тревожном полусне. Денис ворочался на жесткой лавке, прислушиваясь к завыванию ветра и к тихому дыханию сына. Он думал о том, что их миссия, начавшаяся как служебное поручение, превратилась во что-то большее. Теперь это была борьба не за царя и не за государство, а за простую, тихую жизнь у своей печки. Ту самую жизнь, которую они могли потерять в любой момент. Завтра Дуняша сделает свой шаг. А послезавтра… послезавтра они либо вновь обретут союзника, либо будут обречены. Город за окном, этот гигантский, стучащий молотками монстр, казался ему огромной ловушкой, которая медленно, но верно сжималась вокруг них.

Глава 32

Это утро в слободе на Васильевском острове началось не с отдалённого боя барабанов или караульных выкликов, а с тяжкого, повседневного гула. С первыми проблесками света сквозь сплошную пелену облаков женщины брали коромысла и тянулись к прорубям на Неве. Рынок у Адмиралтейства, «Адмиралтейский круг», как его звали в народе, уже к шести часам наполнялся гулом голосов, скрипом полозьев и запахами – сырой рыбы, дешёвого хлебного кваса, дыма из жаровен с сайками и жареным горохом.

Дуняша, укутав Алёшу в дважды перешитый овчинный тулупчик, вышла вместе с Фёклой, хозяйкой. На ней была простая понёва и телогрея, голова повязана тёмным платком – одежда любой бедной горожанки. Фёкла, дородная и говорливая, несла огромный узел с бельём для стирки.

– Вон, глянь-ка, – толкнула она Дуняшу локтем, указывая на группу женщин возле большого деревянного корыта у проруби. – Это они, преображенские. Жёны да няньки. Моя Марфа – вон та, что костлявая, в синем платке.

Старуха Марфа, действительно, выделялась среди других. Сухая, с лицом, испещрённым морщинами, как старый пергамент, она стирала белье с каким-то яростным, методичным усердием, будто выбивая из холстины не грязь, а все жизненные обиды. Фёкла, как ни в чём не бывало, подошла к соседнему корыту, начала развязывать свой узел.

– Здорово, Марфушка! Небось, спина уже ноет? А у меня вот помощница новая, Аграфена, – кивнула она на Дуняшу. – Из-под Новгорода, с малым. Муж на заработки, а она со мной – ребёнка кормить надо.

Марфа подняла на Дуняшу колючий, изучающий взгляд. Взгляд человека, привыкшего оценивать людей с первого раза: свой – чужой, честный – лихой.

– Малого-то не больно на морозе держи, – отрывисто бросила она, продолжая тереть бельё о ребристую стиральную доску.

– Ничего, закутала, – тихо ответила Дуняша, слегка покачивая Алёшу. – Да и дома одной тошно. Лучше уж с людьми.

Она не стала навязываться, а принялась помогать Фёкле, спокойно и ловко орудуя вёдрами и холодной, леденящей руки водой. Разговор завязался